---

***

Утро было ярким и свежим. В бездонном голубом небе ярко сияло солнце, заставляя росу сиять, словно россыпь бриллиантов. Безмятежная озерная гладь отражала макушки лиственниц, небо и курящуюся по берегам легкую дымку. Лес нежился под ласковым утренним солнышком и уже ждал осень. Готовился терять листву, мокнуть под унылыми холодными дождями, провожать в теплые края птиц, засыпать до весны.
Когда я проснулся, оборотня нигде не было. Только кобыла, привязанная на длинном поводу к крепкой ветке, спокойно дремала чуть поодаль от стоянки. Оружие и поклажа остались нетронутыми. Оборотень сбежал налегке.
Я грязно выругался. Но, кроме вороной, услышать меня было некому. 
Ну, честно, не думал я вчера, что вывертыш осмелится бежать. На что он расчитывал? Что раз сбежал, то отпущу его на все четыре стороны?
Так что придется резать руку до крови и звать тварь колдовством.
Делать мне этого не хотелось. Так и не восстановив силы, снова тратить придется. Так что сначала я позволил себе умыться и угостить кобылу последним вялым яблоком, нашедшимся в сумках.
Хватит тянуть гуля за хвост!
Я достал кинжал, примерился и полоснул себя по предплечью. Вычертил в воздухе перед собой раз и навсегда врезавшийся в память символ.
Слова призыва на древнетирразском языке сами сорвались с губ. Горящий багрянцем знак развеялся легкой, красноватой дымкой.
Я закрыл глаза, устало сел на бревно и стиснул ладонями виски. Голова гудела, словно храмовый колокол.
Как далеко может уйти раненный человек за ночь? По лесу, если будет быстро бежать всю ночь, то может лиг на двадцать, никак не больше.  Ну, или на десять-пятнадцать, если будет давать себе отдых. Как далеко может уйти волк-оборотень за ночь? От пятидесяти до ста с лишним лиг точно. Но мой товар ранен магией и едва ли смог перекинуться. В любом случае, он все равно придёт ко мне.
Я заново разжег огонь, позавтракал оставшейся с ужина кашей, добавив к трапезе ломоть хлеба и копченую грудинку. Не торопясь отмыл котелок, покормил лошадь и снова устроился у костра.
Уж слишком сильно болела голова.
Заварил себе питьё из ароматных лесных трав, что носил с собой как раз для таких случаев.
Оранжевое пламя плясало на дровах, иногда выбрасывая к небу стайки ярких искр. Прозрачный дымок плыл в воздухе.
В дорогу я собрался, дождавшись, когда уймется головная боль.
Солнце, набравшись за ночь сил, торопливо поднялось над макушками деревьев и начало ощутимо припекать.
Я покачивался в седле, со скукой изучая проплывающие мимо пейзажи и высматривая оборотня. Часы тянулись бесконечно, солнце словно зацепилось краем в зените и никак не могло повернуть к вечеру.
Всё, клянусь Бездной, к дару дня три не прикоснусь! Придется с оборотнем справляться своими силами.
Из-за пня выглянул лесной дух. Маленький, взрослому по колено, худенький, ручки-ножки как веточки. Рожица напоминала мышиную. Одет он был во что-то невообразимое, сотканное из мха, паутины, листьев, перьев и шерсти, на голове криво сидела шляпа из мухомора.
Эти любят водить людей за нос, заманить в чащу и бросить. Такой мелкотой я и не интересовался никогда. Даже лошадь не стал придерживать, только пальцем погрозил. Лесовик моргнул мышиными глазками и помахал мне лапкой. Пакостить не пытался, только смотрел вслед.
Время, наконец, сдвинулось с мертвой точки.
Сощурившись, я подставил лицо теплым лучам вечернего солнца и лениво размышлял о вечном. Впрочем, не забывал поглядывать по сторонам и прислушиваться.
Я уже давно не люблю приключения. Несмотря на то, что зарабатываю колдовством, отловом и умерщвлением нежити. Склонность к опасным авантюрам всегда проходит с возрастом. В последние годы меня все чаще посещает предательская мысль об оседлой жизни где-нибудь в теплых краях, рядом с морем. Все больше хочется спокойной работы деревенского колдуна, а никак не опасных охот за упырями, гулями, мертвяками, василисками, оборотнями и прочей пакостью. К моему несчастью, за это занятие хорошо платят, а ничего другого я не умею делать так же хорошо.
За многие годы практики мне порядком уже надоело неделями кого-то искать, выслеживать, караулить по жальникам, болотам, лесам и загаженным городским подворотням. Но упускать шанс хорошенько подзаработать я ну никак не собирался.
А еще за годы странствий я понял, что ночевать гораздо лучше за крепкими стенами, на худой конец, чужого дома, чем в лесу под открытым небом.
И именно эту ночь я собирался провести под крышей, в тепле, сухости и уюте. По моим расчетам, и если не подводит память, ещё до сумерек, свернув с дороги на неприметную тропку, я должен был набрести на лесной дом старого друга.
День неумолимо клонился к закату. Кобыла ступала все медленней. И я уже опасался того, что память меня подвела.
Неужели опять придется ночевать под открытым небом?
Странно, мне казалось, что жилище друга должно быть где-то здесь. Я уже миновал пару тропок убегающих в сторону от дороги, но нужным знаком они были не отмечены. Жильем и не пахло.
Может ни травника, ни его дома больше нет в этих местах? Мало ли, что могло случиться за те почти полтора десятка лет, что мы не виделись?
Я забеспокоился.
Всегда неприятно узнавать, что еще кого-то из старых друзей Всеблагие призвали или Бездна сожрала.
Подорожный камень я заметил случайно. За прошедшие годы он на ладонь ушел в землю, наполовину спрятался за пушистым папоротником, зарос мхом так, что знак зельевара на его боку стал еле виден. Дорожка, убегающая в сторону, была нахоженная.
Фух!
Я не заметил, откуда появился оборотень. Вот только что дорога была пуста, лишь подорожный камень возвышался, замшелым серым перстом указывая путь к жилищу травника. Стоило только на несколько секунд глаза отвести - вот он, рыжий молодой парень, понурив голову, сидит на корточках в тени нависших над дорогой осин. Пут на нем не было.
Я резко дернул на себя узду, сдерживая кобылу, спрыгнул с седла, нашел в сумке моток веревки и, накинув ремни повода на сук, пошел к вернувшемуся оборотню.
Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. Волосы всклокочены, рубаха по рукаву и вороту кровью испачкана, глубоко разодранные и наполовину уже зажившие запястья, взгляд дурной и бессмысленный, как у младенца.
Уж что-что, а дурь я всегда умел хорошо выбивать!
Коротко размахнувшись, я ударил его кулаком по рыжей макушке. Оборотень дернулся, часто-часто заморгал, словно только что проснулся, и, плюхнувшись на землю, так на заду и пополз от меня, пока не уперся спиной в камень.
Вот ведь, тварь безмозглая! Куда бы ты делся от меня?
Шепнул несколько слов заклинания, потянулся даром к подчиняющим нитям. Дёрнул на себя. Рыжий, придушенно вскрикнув, согнулся пополам.
Я был очень зол на этого, обычного с виду, парня. Бить его мне больше не хотелось, хоть и пообещал, что не пожалею. Но с досады я все же двинул ему в челюсть, добавив окованным сапогом под ребра:
- Ну что, набегался, погань?
Оборотень хрипло выдохнул, осторожно выпрямляясь. И опять промолчал, только по лицу мимолетная тень пробежала, да в глазах злобы был целый океан.
Ухватив парня за ворот жалобно затрещавшей рубахи, я поднял его на ноги и, толкнув на указательный камень, мстительно потуже стянул руки за спиной веревкой. Накручивая веревочные петли, я бормотал простенькое заклинание, которое колдуны частенько накладывают на собачьи поводки, конские сбруи или любые другие путы, чтобы те ненароком не порвались.
- Вперед ступай, - буркнул я, толкнув ошалевшего оборотня к дороге.
Я сел в седло и, раздраженно дернув поводья, направил кобылу по тропе.
Магия крови ещё какое-то время будет дурманить оборотня, приказывать оставаться рядом со мной, потом рассеется. 
Вороная без понукания прибавила шаг, предчувствуя отдых.
Наконец, тропинка круто вильнула влево, затем вправо, выскочила на живописную поляну, поднырнула под калитку в невысоком плетне - только чтобы домашняя живность не разбрелась.
Стоящий на пеньках сруб от старости посерел, но казался крепким. Дранку на крыше не так давно подновляли, да и одна из ступенек крыльца вызывающе желтела свежим спилом. А вот сарай совсем покосился.
По двору бродила четверка кур - три белые и одна рябая, с невысокого плетня за ними зорко следил черный петух, по эту сторону тына, привязанная к вбитому в землю колышку, смело расхаживала белая коза. На изогнутом роге болтался порядком потрепанный мешочек.
Вот и все хозяйство.
Я натянул поводья, спрыгнул с седла и перехватил кобылу под уздцы. Оборотень фыркнул раз, другой, злобно глянул на козу. Вывернув шею, он тщетно пытался потереть нос хоть плечом. Ни меня, ни лошадь никакие запахи не смущали. Стало понятно - мешочек на козьем роге висит непростой и не случайно.
Я открыл покосившуюся калитку, втолкнул во двор своего пленника, следом за собой завел кобылу, привязал к столбику плетня и огляделся.
Как раз вовремя, чтобы заметить, как хищно пригнувшись, оборотень уставился на шныряющих поблизости кур, подобрался. Глупые пернатые оборотня словно и вовсе не боялись, подозрительно косились так и эдак поворачивая головы, но опасности для себя не видели. Не хватало еще оправдываться перед хозяином за сожранную птицу
- Не сметь! - потянув за подчиняющие нити, рявкнул я так, что даже несушки, заполошно хлопая крыльями, разбежались кто куда.
Рыжий запнулся, побледнел и, упав на одно колено, хватанул ртом воздух. Сев прямо на землю, оборотень отдышался, опустил плечи, признавая моё право приказывать.
Будь хозяин дома - давно бы вышел посмотреть, кто шумит во дворе. Но я, на всякий случай, взбежал по скрипучей лестнице и, коротко постучавшись, толкнул плечом дубовую створку. Дверь, ожидаемо, не поддалась.
Запропаститься травник мог куда угодно, например, за травами, за водой, в село... Но судя по тому, что куры разгуливают по двору, а коза так и вообще за забором, вернуться он планировал еще затемно.
Усевшись на натужно скрипнувшие доски ступеней, я принялся рассеянно размышлять.
По хорошему, до того, как счастливый случай подбросил мне прямо в руки ценный для эльфов товар, я шел с северо-запада в Золотую столицу на Южном побережье - Элест`кайан. В столице я появляюсь редко и задерживаюсь ненадолго. В основном, если нужно встретиться с кем-то из магистров, старых учителей, друзей или купить что-то у мастеров Гильдии Магов.
Письмо на плотной бумаге с личной печатью делла Коста нашло меня в Северной Башне. Там я провел месяц, помогая экзаменовать переходящих на следующую ступень обучения магии. Старик Гаро скоропостижно схоронил своего старшего брата, который стоял во главе башни. А младшему из братьев оказалось не под силу управиться с тремя десятками детей.
Давний друг и учитель просил меня как можно скорее закончить свои дела и, не привлекая к себе лишнего внимания, найти его в столице. Ничего конкретного и плохого в письме не было, но каждое слово, вплоть до подписи "Фалько Делла Коста", говорило о том, что старик был взволнован. Руны клонились то в одну, то в другую сторону, перо в двух местах прорвало бумагу. В конце оказался постскриптум: "Поторопись, ученик" и неряшливая клякса. 
Мне было понятно, кто именно напел учителю о том, где я уже четыре недели кряду морозил зад.
В те края я забирался от силы трижды за всю жизнь, предпочитая работать к западу от столицы. Гаро просил о помощи свою ближайшую соседку, Алию Степной Цветок. Надо сказать, что дамочка была еще старше самого Гаро, отошла от обучения юных лоботрясов целительству в столичной школе и уже лет двадцать спокойно нянчила внуков а потом и правнуков в небольшом городке у подножия Низких гор. На досуге Степной Цветок иногда занималась исцелением особо страждущих, гоняла по окрестностям мелких вредителей, да приторговывала приворотными зельями.
Я вместе с торговым караваном прошел торной дорогой через перевал Спящей кошки, оказавшись в северо-западной части предгорий. Торговцы тканями двинулись дальше, в Кьётр, славящийся своими белошвейками. Я же потратил несколько часов, чтобы пешком добраться до тихого, спокойного Догра и уже собирался несколько дней отдохнуть. Хорошая комната на постоялом дворе, прекрасные виды, чистая река, берущая начало в горах. Вкусная еда, прекрасное вино...
Вот тут-то на пороге и появилась старая карга, уперла тонкие руки в бока и, забыв поздороваться, хорошо поставленным учительским голосом заявила:
- Бернхард Шульц, для тебя есть задание.
- Доброго дня, Мастер, - немного ошалев от такого напора, пожелал я.
- Завтра же отправишься в Северную Башню, - распорядилась Алия.
Надо сказать, Магистр и по сей день сохранила легкую походку, прямой стан, горделивый разворот головы. Седые волосы она, как и раньше, сплетала во множество тонких косичек. Медного оттенка скуластое лицо покрывала частая сеточка морщинок, раскосые карие глаза казались зорче орлиных, а губы алели аккуратно нанесенной краской.
- Мне в другую сторону, - осторожно возразил я, судорожно соображая, как отделаться от напористой ведьмы.
Но Алия отмела в сторону все мои возражения и была очень убедительна. Так что я сдался.
Наутро во дворе стояла вороная кобыла в полной сбруе. Хозяин постоялого двора передал записку, в которой было всего два предложения, написанных знакомым, мелким, словно бисер, почерком.
За счет Гильдии. Тебя ждут в Северной Башне.
Все пути отступления оказались перекрыты. Пришлось ехать. Так я и оказался в северных краях, откуда до южной столицы теперь добирался через всю империю.
Кстати, нужно еще придумать, как не упустить оборотня из рук, когда буду в Элест`кайан.
Скрипнула калитка, и я увидел протискивающийся в узкий проем огромный берестяной короб, увенчанный роскошной шапкой из разнотравья. Короб, наконец, ввалился во двор.
- Здравствуй, Малыш-Инакен! - улыбнулся я.
Из-за короба выглянул невысокий, потрясающе худой человек в легком костюме охотника, сидевшем на нем, как мешок на палке. Загорелое до черноты лицо украшала аккуратная соломенная бородка, длинные волосы, того же соломенного цвета, были сплетены в косу, спрятанную под куртку, чтобы не цепляться за каждую ветку в лесу. Светло-зеленые, чуть близорукие глаза окружали тонкие морщинки.
- Бернхард! Старый ты хрен! - заорал травник, осторожно сгружая короб на землю и бросаясь обнимать меня: - Я уж думал, тебя какая тварь наконец-то сожрала!
Я с хрустом обнял старого друга. Инакен застучал по моим плечам костлявыми кулаками.
- Ты совсем не изменился за эти годы! - отстранившись, вгляделся я в лицо друга.
Инакен ловко вывернулся из моих объятий:
- А ты постарел! Где же твоя роскошная копна смоляных кудрей? - я смущенно почесал коротко стриженый затылок. - Ясно, поседела, облезла и выпала. Смотрю, ты взял ученика? Как его зовут?
Травник заинтересованно уставился на оборотня, что с отстраненным лицом подпирал спиной стену сарая, стараясь не смотреть ни на кур, ни на козу, ни на меня с Инакеном. Я фыркнул:
- Это не ученик. Это нежить, - травник сощурил близорукие глаза. - Совсем ослеп к старости? Связанный же! Оборотень это.
Слух у вывертыша, как и у любого оборотня, был отменный. Рыжий медленно поднял голову, сверкнул глазами и улыбнулся, обнажив не помещающиеся во рту клыки.
Инакен кашлянул:
- А так с первого взгляда и не подумаешь... - пробормотал друг и забеспокоился: - Эм, а он точно? Того? То есть, он же опасен!
- Я присмотрю, - медленно произнес я, свирепо глядя на оборотня. - Не волнуйся. Ты же знаешь, у меня есть свой подход к нежити.
- Это да, - протянул мой друг и спохватился: - Ой! Да что ж я гостей во дворе держу? Возьми мою корзину, Берн.
Травник огромным богомолом взбежал по лестнице и, поковырявшись в скважине грубым ключом, распахнул дверь. Я одной рукой подхватил плетеную котомку, второй свои сумки и кивнул, отправляя нежить вперед.
Внутри дом травника был все ещё точно таким, как я помнил. Достаточно просторное помещение с полностью увешанным пучками трав потолком, беленой печью и крохотной комнаткой за ней. Стол, скамьи, полки с горшочками-мешочками-скляночками, какие-то приспособления для выпарки и перегонки...
Запах трав был настолько ядреным, что у меня засвербело в носу, а рыжий даже чихнул и заворчал по-звериному. Я пихнул его оттопыренным локтем в бок, чтобы заткнулся.
- Будьте здоровы, молодой человек!
Инакен уже скакал между печью, коробами, ледником и полками, выставляя и выкладывая на стол нехитрую снедь. Надо сказать, что ледник в жилище травника был устроен неплохим колдуном, и холод в деревянном ящике сохранялся, должно быть, даже в самый безжалостный зной.
- Кто это тебе так удружил? - кивнул я на хитрый ледник. - Кто-то из общих  друзей?
Инакен захлопнул тяжелую крышку.
- Да уж третий год, как Тиам с ученицей заходил. Талантливая, надо сказать, девочка! Это её работа, - травник поскреб макушку. - Хоть и попортил её красоту первый упырь. Надеюсь, с тех пор поумнела.
Я плюхнул в угол мешки, развернул своего пленника за плечо и распутал веревку, стягивающую руки. Оборотень тут же со вкусом потянулся, я понятным жестом указал ему на опорный столб. Парень зло сощурил глаза и оскалил клыки. Я скороговоркой шепнул заклинание, шевельнул пальцами.
Оборотень, изменившись в лице, поостыл, нехотя прислонился спиной к гладкому сосновому столбу. Я завел его руки за спину и заново навязал укрепленных колдовством узлов. Вывертыш дернулся, проверяя на крепость свои путы, и сполз на пол, скрестив под собой ноги.
- И тихо сиди, - пригрозил я.
В носу назойливо засвербело, и я пошел открывать нараспашку оба окна, иначе можно было задохнуться. И как травник здесь живет? Или принюхался уже?
Инакен со стуком поставил на стол бутыль мутно-зеленой жидкости, явно напоминающей крепкую полынную настойку, посмотрел сначала на меня, потом на оборотня и растерянно улыбнулся:
- Да пусть бы за столом сидел! Пока не кусает - не мешает.
Всегда он был таким беспечным. Вот и сейчас друг ведет себя так, словно я действительно пришел с учеником, а не со злобной неживой тварью.
- Нечего, - строго оборвал я. - Пусть там сидит. Черт побери, Ин, мы так давно не виделись, что мне даже рассказать нечего.
Инакен засмеялся и налил в две чашки своей настойки:
- Голова седая, а рассказать нечего? Как Ширана? Вы все еще вместе?
- Нет, Малыш, - покачал я головой. - Давно уж разошлись в разные стороны. Она не смогла смириться с моими путешествиями, а сама вовсе перестала покидать столицу.
Вспоминать было грустно. И только. Давно уж отболело, не вернуть ничего.
- А  этого ты где поймал? - быстро сменил тему старый друг.
Ничего не скрывая, я рассказал все, начиная со сгинувших Мышек. Инакен хмурился.
- Так что ты, друг мой, в своей глуши будь осторожнее, - заключил я. - Одиночке не спастись. А то и вовсе, в город уезжай. Ну, хоть до тех пор, пока Гильдия не разберется.
Друг только отмахнулся. Я знал, что никуда он не двинется, не бросит свои драгоценные травы и зелья.
Мы еще долго сидели. Малыш, как это и бывало обычно, быстро захмелел и мы, как два старых дурака, принялись вспоминать школьные годы, веселые гулянки и первые самостоятельные практики.
Той ночью я мало спал, вскидываясь на каждый звук, на малейший шорох. В темноте мерцали расплавленным золотом оборотневы глаза. Поняв, что под этим пристальным взглядом точно не уснуть, я спрыгнул с печи, на которой коротал ночь, наградил рыжего душевной затрещиной и велел не сверкать зенками. Вывертыш резко выдохнул, шмыгнул носом, но и только. 
Честно говоря, я серьезно опасался того, что оборотень, привязанный к опорному столбу, попытается избавиться от пут, прикончить меня с травником и сбежать.
Но утром я увидел, что парень спит, уронив голову на грудь и склонившись вперед, насколько позволяли связанные за столбом руки.
Так что, несмотря на мои опасения, ночь прошла спокойно. Жилище зельевара я покинул через час после рассвета.
На прощание, вместо пирожков, Инакен напихал мне всяких редких, нужных трав, вытяжек, порошков, настоек и зелий. Друг отдал бы и больше, да я не унес бы.
Мне хотелось остаться еще на пару дней, но следовало поторопиться. В Золотой столице ждал Мастер Фалько. Да и не хотелось смущать старого друга присутствием нежити.
Пришлось отправляться в путь.



***
Я подергал связанными руками. Заговоренные ремни держали крепко, впивались в кожу, даже на волос не растягиваясь. Не порвешь. 
Рассеченная недавно бровь, заживая, нестерпимо зудела. Не сдержался, рявкнул на колдуна, попытался полоснуть клыками. Охотник отмахнулся ножнами, даже меча не обнажив. Хорошо хоть, они серебром не украшены. А в следующий миг внутри что-то болезненно оборвалось, да так что и не вздохнуть.
Бугрилась коричневая, нагретая за день сосновая кора под спиной, липла душистая смола. Солнце уже скрылось за соснами, облив всё вокруг угасающим, тёплым сиянием. Зубчатая кромка леса казалась нарисованной углём.
Ещё пить хотелось. Очень.
Да только колдуну-то что? Скрутил мне затекшие руки за сосновым стволом, даже размять не дал, и принялся своими делами заниматься. Обустроил ночлег, насобирал хвороста, развёл костёр и подвесил котелок. Искупал в речке кобылу да сам вымылся. Развесил на кустах выполосканную рубаху. Принялся сыпать в кипящую воду крупу, сушёные овощи, вяленое мясо. Помешивал в своём котелке.
Всё это время я маялся от жажды, пытался усесться удобнее, чтобы к рукам вернулась хоть какая-то чувствительность, чтобы не отзывалось болью плечо. В очередной раз поерзав и дернув руками, я замер. Сглотнул вязкую слюну, провёл языком по пересохшим губам. Пить хотелось всё сильнее.
Но я не просил. 
Ещё не хватало просить! Да и не даст охотник, что проси, что нет. Какое ему дело до нежити? Всё одно, убьёт. Вон серебра при нём сколько. Или и вовсе наколдует чего.
Непонятно, чего ради не убил сразу? За какой нуждой и куда тащит? Да только нюхом чую, не сбегу - конец мне.
Ух и попал я в неприятности! Бежать надо. Уносить лапы, пока они да голова на месте.
Мужчина принялся за еду. 
Я завозился, поджал под себя ногу, пытаясь удобнее устроиться на жёсткой, вздыбившейся корнями земле. Почувствовал на себе взгляд, поднял голову и оскалился в ответ.
Днём ещё терпимо было, не думалось как-то ни о чем, как во сне. Знай только, поспевай за верховым! А теперь ещё и голод начал поднимать голову. Что мне тот заяц? Полдюжины таких надо, чтобы раненому голод унять. Да и то, не на зверьё бы мне охотиться!.. Одними зайцами-то досыта не наесться. Скоро примется нутро диким зверем грызть, обжигать огнем. Человеческий запах будет дурманить разум, заставляя шуметь в голове, путаться мыслями, сглатывать голодную слюну.
Ладно, до этого ещё есть время. А пока оно есть - бежать надо.
На лицо упала тень.
Колдун молча, сверху вниз смотрел на меня. Зло, с отвращением, словно на гниющий труп. В руке взведенный арбалет со стрелкой серебряной. Затем шагнул в сторону и принялся развязывать ременные узлы, что-то нашептывая на незнакомом языке.
- Учинишь чего - спалю на месте до головешек, - пригрозил он за моей спиной. - Без глупостей, нежить.
Ремни ослабли, и я тут же выпутал из петель руки.
Первым делом поскреб когтями немилосердно зудящую бровь и принялся растирать одеревеневшие запястья. Непослушные руки ломило и кололо сотнями крохотных иголочек. До хруста потянулся, расправив плечи и выгнув спину.
Убить не убьёт. Без причины точно. Иначе уже сразу бы упокоил, а не тащил бы за собой связанного оборотня. Для чего-то я ему живой нужен.
А мне это только на руку.
- К костру иди, рубаху снимай.
Потирая запястья, я пока послушался. С меня не убудет, а колдун, глядишь, расслабится, решит, что подлости ждать не стоит.
Охотник вытянул из поясных ножен кинжал.
Я ощерился, пригнулся к земле, выпустив когти.
Как баран на заклание стоять не буду! С собой заберу! 
Руки мужчины охватило огнём. Яркие оранжево-алые языки пламени пробежали от кончиков пальцев к плечам и погасли. Я охнул от внезапной боли, в нос словно спицу раскалённую вогнали. Воспользовавшись моментом, колдун ухватил здоровенной ручищей за раненое плечо.
- Смирно стой, - спокойно одернул он, подрезая льняные перевязки: - Не дергайся, хуже будет. 
Кровь ещё сочилась, но движениям почти ничего не мешало. Все колкие обломки кости встали на место и теперь стремительно срастались.
Колдун посмотрел, хмыкнул и снова перевязал туго, так, что и рука с трудом поднималась.
Видать, сегодня меня убивать не будут.
Мужчина держал арбалет да терпеливо наблюдал, пока я топтался на месте, растирал запястья, сжимал и разжимал занемевшие пальцы в кулаки да скупо поводил плечами.
Я настороженно ждал, внимательно наблюдая за охотником.
- Руки размял? - я промолчал, даже клыков не показал.
Сделав очередной шаг, я запнулся, опустил взгляд.
Крепкая, толстая и тяжёлая палка. Дубина целая.
Действовать нужно быстро, пока охотник не успел пробудить своё колдовство. Секунда-две у меня будет.
- Ну? - поторопил мужчина: - Чего молчишь? Руки отошли? - хмуро глянул  на меня колдун. - Воды дам и садись ка ты к своему дереву. Хорошего понемножку.
В поисках меха с водой, мужчина лишь на миг отвёл от меня взгляд.
Терять мне было уже нечего.
Пальцы сомкнулись на дубье, в ладонь легла как родная. Охотник рванул пусковой крючок.
Я дёрнулся в сторону и, каким-то чудом, серебряная смерть прошла мимо, лишь оцарапав щеку.
Я коротко замахнулся.
В тёмных глазах колдуна полыхнула злость, на кончиках пальцев уже заплясали искры и зарождающиеся язычки свирепого пламени.

***
По гладкому мрамору пола блуждали кружевные серебристые тени. Легкий морской бриз играл в саду, шкодливо скользил в пронизанных лунным светом кронах огромных, старых каштанов и лип. Он, невесомо задевая прозрачные занавеси, залетал в распахнутое окно, принося острый запах соли, водорослей и раскалённых за день камней мостовых.
Элест'кайан уже давно спал.
Вообще, столица никогда не засыпает полностью так, как засыпают маленькие города и деревни. В большом городе всегда копошится жизнь.
Кутят беспечные богачи, законы и правила для которых не писаны. Есть те, кто поздно ложится и начинает свой день задолго до рассвета - многочисленные ремесленники, пекари, водовозы, уборщики, дельцы и купцы, золотари, фонарщики и другие работяги...
Или же те, кто и вовсе работают и днем, и ночью. Недопустимо промедление для гильдии гонцов, ведь их новости могут стать никому не нужны уже через час. Ночные Хозяева улиц - воры и убийцы, продажные женщины. А еще стража, которая неусыпно стережет покой горожан и незаметные, тихие люди из тайной службы, которые, как пастухи, присматривают за всеми и вся.
Не в силах заставить себя уснуть, Ширана ворочалась с боку на бок, тревожно вглядывалась в ночные тени, вслушивалась в далекие звуки и молилась Всеблагим, чтобы они уняли одолевавшую тревогу. Смутные предчувствия - все, что у неё было.
Молодая женщина свернулась в клубок на широком ложе и отчаянно зашептала:
- Молю, хотя бы подсказку...
Тщетно. Боги слишком редко отвечают на мольбы смертных.
Нет, она никогда не могла пожаловаться на судьбу. Новорожденной крохой её подбросили на порог Храма Всеблагих, она воспитывалась монахинями. Наполненная запретами, тяжким трудом и молитвами жизнь всегда казалась ей пресной. Особенно в те моменты, когда через узкое окно кельи можно услышать веселый смех, разглядеть, как порой веселятся дети за стенами храма.
В Ширане жила необъяснимая уверенность, что ее место не здесь, ее жизнь не в еждневных молитвах и запретах. Однажды оказавшись вместе с наставницами и другими юными послушницами на столичных улицах, Ширана потерялась. Просто повинуясь странной уверенности, что так нужно, отстала от стайки женщин в светло-серых одеждах, юркнула в переулок, затерялась среди улочек.
Наконец устав, проголодавшись, осоловев от жары и шума многолюдных улиц, по воле случая девочка присела на пороге дома одного из старейшин Магической Гильдии - Фалько Делла Коста.
И вот тут Ширану настиг страх. Что же она наделала? Глупая девчонка! Вот теперь и осталась одна, без знакомых, без денег, без крыши над головой! Ну зачем она послушала свой внутренний голос? Что теперь делать?
О том, что следует вернуться в монастырь, Ширана даже не думала. У неё была какая-то необъяснимая уверенность - возвращаться в серые стены монастыря точно не нужно. И не от того, что накажут. Сколько она за свои мелкие шалости наказаний видела? И двух седьмиц не проходило без этого. Ну велят грядки полоть без отдыха, ну засадят крупу перебирать или горшки на кухне мыть. Ну или велят наизусть читать книгу Всеблагих. Не такое уж это и наказание! Послушниц не били никогда. Хуже были долгие, нудные до зубного скрежета проповеди наставниц. После таких проповедей Ширана всегда чувствовала что вроде ничего такого и не сделала, а все равно стыдно перед Всеблагими, что такой она непутевой уродилась.
Но если обратной дороги нет, то что же делать теперь?
Послушницам вне стен монастыря грозило только запятнать свою честь и достоинство. Воровать еду на базаре, ночевать под забором, попасть в публичный дом...
Девочка расплакалась, ткнувшись лицом в ладошки. Слезы градом катились из глаз, Ширана утирала их руками и краем покрывала.
- Это ещё что такое? - внезапно раздался прямо над ней грозный голос с едва заметным акцентом.
Бывшая послушница подняла зареванное, опухшее лицо, шмыгнула покрасневшим носом. Перед ней стоял смуглый старик в богатой одежде. Лицо его было хоть и неприветливым, но не злым.
Старик долго смотрел на зареванную девочку в светло-сером платье и покрывале на голове. Хмыкнул, ударил бронзовой колотушкой в дверь. Створка открылась, на пороге показался... Кот. Глазища огромные светятся, как фонари волшебные, уши маленькие, как у медведя. Сам на двух лапах и в расшитой безрукавке.
- Заходи, раз пришла, - проронил богач, за шкирку подняв ее на ноги и подтолкнув в дом: - Нечего заливать слезами крыльцо.
Так просто и незамысловато Ширана оказалась в мире магии. Особых способностей у девочки не было. Она не оказалась искусна ни в  боевой маги, ни в теоретической, ни в целительстве.
Она едва ли могла на ноготь сдвинуть маленький камешек, не касаясь его. Вода в её чаше никак не могла закипеть, становясь лишь чуть теплой. Крохотные огоньки-светлячки в её ладонях светили не ярче уголька. Хитрости снадобий и зелий в её голове и вовсе не задерживались. И первые несколько месяцев обучения Ширана гадала, чем же так приглянулась Мастеру Фалько. По сравнению с другими учениками Мастера, она казалась не просто посредственностью и неумехой, а полной бездарностью. Сверстники часто дразнили девочку, подшучивали, жалели. Однажды с этим вопросом она и подошла к учителю.
Тогда делла Коста посмотрел на неё мельком, и через секунду прямо над ухом просвистела не очень метко запущенная медная чаша.
- Почему же ты не увернулась, девочка? - насмешливо поинтересовался Мастер. - Почему даже руками не закрылась?
Ширана удивленно захлопала глазами:
- Ну, так вы же промахнулись?
- Действительно, - еще шире заулыбался в кулак Фалько. - Но откуда же ты узнала, что я промахнусь?
- Я же видела, что чаша мимо пролетела! - убежденно заявила она.
Мастер кивнул и поманил девочку к себе, та непринужденно влезла на колени учителю, сгребла предложенный пряник и впилась в него зубами.
- Но согласись, обычно люди не знают, что случится через минуту. И любой другой мой ученик сделал бы хоть что-то. Допустим, Ролан прикрыл бы голову руками. Мариника выставила бы щит. А рохля Ганс не успел бы ничего и получил бы по лбу. А ты не сделала ничего. Так?
Маленькая Ширана, не переставая жевать, кивнула.
- Но ты даже не сделала попытки защититься или увернуться, потому что знала, что я промахнусь. Знаешь, почему так?
Девочка затрясла головой и благоговейно уставилась на учителя. Мужчина потрепал её по русой головке, заправил за ухо выбившуюся прядь, поправил вышитый воротничок замшевой курточки.
- Твой дар отличается от других, - маленькая Ширана разочарованно вздохнула. Бездарь действительно отличается от простых недоучек. - Твой дар уникален.
- Это как? - изумилась девочка, забыв про пряник в руке: - И почему мне так трудно учиться?
Учитель закрыл крышку чернильницы и отодвинул её подальше от верткой девочки:
- Согласись, целителя трудно научить мощной боевой магии. Другой склад ума, иные источники. Да и применить целитель сможет лишь малую часть заклинаний боевого мага. Но, сможет. Так же и с тобой, малышка. Ты обладаешь замечательным даром, просто пока не умеешь его применить.
Девочка задумалась.
То, что её сверстникам давалось легко и просто, у неё получалось плохо и ценой огромных усилий. Все законы и правила магии, все формулы она учила наизусть и, отвечая устно, ученица никогда не заваливалась. Правда, заученный урок начисто выветривался из головы уже через пару дней. А вот с практикой не выходило никак.
- Но почему же я ничего не чувствую и не могу?
- Это ты так думаешь, - учитель коварно пощекотал девочке бок, и та залилась хохотом: - Самое простое. Как ты угадываешь, к какой шалости присоединиться? Откуда еще вечером знаешь, что будут подавать утром на завтрак? Как угадываешь все те мелочи, о которых говоришь?
Девочка пожала плечами:
- Я просто знаю.
- Именно, - мастер щелкнул Ширану по носу. - Тебе ведомо будущее. Пока это просто интуиция, предчувствия, или безосновательная уверенность, что нужно и будет именно так. Но ты пророк.
Учитель довольно улыбался, глядя, как расширились от удивления огромные, ярко-зеленые детские глаза.
- Это как Эт-на-Горза?
Для неё балаганный фокусник, предсказывающий, кого ограбят, у кого падет корова, а кто заболеет, был верхом совершенства.
Учитель захохотал в голос. Смех был громким, резким, но что-то в нём привлекало других. Наконец, отсмеявшись, он поставил ученицу на пол:
- Намного лучше! - Делла Коста подтолкнул её к двери. - А теперь беги, заниматься! И никогда не сомневайся.
Но она сомневалась, даже начав замечать за собой все те признаки, что перечислил учитель. Не пошла в лес за ягодами, когда двух учениц задрал упырь. Упросила старую повариху выйти из дома на четверть часа позже, когда внезапно обрушился мост через реку. И многое другое...
Сомневалась она до тех пор, пока не проявился истинный дар Пророчества.
Внезапное, четкое и ясное видение. Перед Шираной проносились пузатые корабли под яркими парусами Змеиных островов. Чернокожий купец, на чьем запястье были готовы лопнуть язвы. Следом - страшные, распухшие тела мертвецов, смрад горелого мяса, костры, плач, истеричный смех, звон оружия, крысы, пустеющие города, полудикие люди, голод, мародёрство...
Чумное поветрие.
Ту беду Гильдии удалось предотвратить, потопив все три корабля Змеиных купцов и испортив дипломатические отношения с островитянами, но это, все же, было меньшим злом.
После этого пятнадцатилетняя Ширана впервые предстала перед Королем.
- Никогда не сомневайся, - прошептала она сама себе, ворочаясь с боку на бок: - Прости меня, дедушка Фалько...
Сейчас она иногда жалела, что, не доучившись, сбежала от Мастера Фалько. Но она устала чувствовать мощь своей силы только тогда, когда стихийно и непредсказуемо приходили пророческие видения и сны. В одном из таких снов она видела себя подле венценосной королевы, которая ещё и говорить-то не научилась, и проводила свои дни и ночи под опекой гувернанток и нянек.
Она не могла остаться рядом с Мастером и стать почетным членом гильдии.

***
Весь день под лошадиными копытами стелилась широкая тропа. Проплывали слева прожаренные солнцем луга, справа тянулся невысокий обрывистый берег, поросший травой и редким кустарником. Далеко впереди берег прятался под высокими ивами. Речные воды маслянисто поблескивали в солнечном свете. Плескалась то тут, то там крупная рыба. Противоположный берег был низким, песчаным, местами заросшим камышами, вдали виднелась опушка светлого леса.
Ветерок шелестел в траве, дурниной орали кузнечики. Горластые зелёно-коричневые певцы десятками выпрыгивали из-под ног и лошадиных копыт. Их бесконечное стрекотание уже успело мне порядком надоесть. 
Солнце было готово медным блюдом закатиться за темную кромку далекого леса, песня кузнечиков начала стихать. От реки, невесомой дымкой, поднимался легкий туман. Невыспавшийся, злой и раздраженный, я уже предвкушал тишину и присматривал место для ночлега.
Послушно плетущийся впереди оборотень вдруг запнулся, не удержал равновесия и кубарем скатился с пригорка. А еще через миг вскочил на ноги и чесанул к реке. Связанные за спиной руки ему ничуть не мешали.
Это уже даже не смешно!
Я потянулся даром к подчиняющим нитям, но касаться их не спешил.
Пусть побегает, пока вокруг пустынные места. Глядишь, быстрее поймёт, что это бесполезно. Боль, рано или поздно, сломает любого, даже самого лютого зверя.
Вечером того дня, когда я покинул жилище Инакена, оборотень босой ногой сбил мне в лицо висящий над огнем котелок с кипящей похлебкой. Я смог увернуться и воспользоваться подчиняюцими узами. Так что драпануть прочь он не успел.
Следующим утром парень воспользовался счастливой для себя случайностью. Я собирался пуститься в путь и как раз распутывал веревку, стягивающую его руки за древесным стволом. В этот момент на стоянку вылетел бешеный волк и, роняя из пасти капли слюны и клочья пены, застыл на месте, щурясь от слепящего солнца. Зверь был тощий, облезлая шерсть торчала клочьями. Налитые кровью глаза не мигая смотрели на меня. Такой уже не испугается, обязательно набросится. Я медленно поднимал руку, чтобы убить. Мой пленник вывернулся из ослабевших пут и припустил в лес. У волка в этот момент в голове помутилось окончательно и, забыв обо мне, он бросился вдогонку. Одним взмахом руки спалив больное животное, я едва успел окружить вывертыша кольцом ревущего огня.
К вечеру парень опять попробовал. Напугал кобылу, видимо рассчитывая, что я буду слишком занят, пытаясь с ней сладить. Но вороная, удивив даже меня, встала, как вкопанная, впав в ступор. 
Зато вчера была одна из самых удачных попыток.
Заметив, что кисти у моего пленника приобрели легкий лиловый оттенок, я освободил ему руки, позволив несколько минут размяться. Сердобольный дурак, решил дать напиться! Вывертыш этим и воспользовался. Стоило только взгляд отвести, как он огрел меня по макушке оставшейся от дров крепкой палкой. Пока я приходил в себя и пытался свести в одной точке разбегающиеся в разные стороны глаза, мой пленник успел смыться в неизвестном направлении, ловко запутав следы. Пришлось опять резать руку и звать тварь заклинанием. Голова у меня трещала до сих пор. После этого  я твердо решил обзавестись в ближайшем городе хорошими кандалами. А пока, на день, за спиной я стянул ему не только запястья, но и локти.
Вывертыш чрезмерно упрям и глуп. Или просто глуп.
Но все его побеги какие-то бестолковые. Словно проверяет, сколько я стерплю прежде чем его спалить. Или больше досадить пытается, нервы потрепать.
Я сжал кулак, резко дернул, и вывертыша скрутило болью так, что он рухнул на землю, словно подкошенный.
С каждым разом магия крови давалась мне всё легче. Теперь, чтобы потянуть подчиняющие нити, мне уже не требовалась прорва сил и длинное заклинание. Хватало толики дара и пары слов на древнем языке.
Слегка разжав пальцы и лишь чуть ослабив боль, я направил кобылу с дороги, вниз по пологому склону.
Рыжий дергался, скрипел зубами, но даже не кричал.
Он вообще все время молчал, словно немой. Только скалил клыки, зло сверкал золотыми глазами и кривил губы в мерзкой ухмылке.
Спешившись, я выпустил уздечку и кобыла, как ни в чем не бывало,  чуть отошла, потянулась к траве.
Я от души пнул оборотня в лицо. Развеял одно заклинание и зашептал другое, сделал замысловатый пасс рукой и вывертыша стиснуло затвердевшим воздухом, словно в змеиных кольцах. Он дернулся, пытаясь освободиться, и замер.
- Тебе еще не надоело? - скучающе поинтересовался я, ткнув окованным носком ботинка ему под челюсть. - Даже гуль уже понял бы, что сбежать не удастся.
Оборотень хлюпнул разбитым носом, растянул губы в злом оскале и снова брыкнулся.
- Поднимайся. Живо.
Змеиные кольца, напоследок стиснув свою жертву, растаяли легким дымком, пронизанным яркими искрами. Пленник, болезненно морщась и отплевываясь, сел. Кровь из разбитого носа стекала по губам, подбородку, тяжелыми каплями падала на землю, марала и без того грязную одежду. Оборотень попытался утереться плечом, но только размазал кровищу по щеке.
Синяки-ссадины заживут за несколько часов.
Я видел, что оборотню очень хотелось со мной поквитаться, но он сдерживался. А ведь с его силой мог бы и вовсе той палкой череп мне проломить, но только оглушил. Видимо, не хотел рядом сдохнуть.
- Вставай, - буркнул я, ухватил вороную под уздцы и взгромоздился в седло.
Вывертыш поднялся, ожег меня очередным злобным взглядом и, передернув плечами, двинулся вперед.
Знаю-знаю, мог бы - сожрал.
Держась берега реки, к завтрашнему вечеру я со своей добычей должен был попасть в небольшой портовый городок. Плот стоял в устье Кайки, там где спокойная неширокая речка соединялась с полноводной Каменей. Отсюда в Кельн'кайан везли речным путем мед, меха, шерсть и ягоды в меду - первое снадобье от многих болезней.
Если удастся сесть на корабль, то четыре дня можно будет не сбивать ноги.
Солнце наполовину скрылось за лесом, окрасив все вокруг в ало-оранжевые цвета. Туманная дымка поднялась пока не выше колен, плыла над высокими травами, колыхалась по обочинам дороги. Чувствуя сырость, наконец-то смолкли кузнечики. Но на смену им пришли лягушки.
Туман скрадывал звуки. Стук лошадиных копыт казался глухим и далеким, оборотневых шагов я не слышал вовсе. Парень исхитрялся двигаться тихо, как кот.
- Проклятый туман, - пробормотал я и оглянулся, привстав в стременах. - Ни зги не видать!
Никого.
Я проверил, как выходит из заспинных ножен меч,  отстегнул от седла арбалет.
- Ступай! - поторопил я оборотня.
Так мы прошли еще с четверть версты. Я оглядывался, готовый при первой необходимости спалить кого-нибудь. Оборотень шагал себе спокойно, ни на что не отвлекаясь.
Туман поднялся еще выше, вихрился, плыл, колыхался уж над головой, украв почти все звуки. Все казалось зыбким и призрачным. То ли полоска тумана плывет, то ли полевой пугает, то ли сова мышкует.
Вывертыш шумно втянул носом воздух.
Почувствовав движение, я резко дернул узду, оглянулся - никого.
За спиной послышался звук упавшего тяжелого тела и какая-то возня. Я снова дернулся, готовый и воспользоваться подчиняющими нитями, и спалить любого попавшегося под руку.
Оборотень, лежа на земле, стискивал бедрами шею дергающегося в агонии зверя. Хрустнули сломанные позвонки, и рыжий ногой отпихнул от себя обмякшую тушу. 
Создание с крупную собаку размером, покрытое бурой, свалявшейся шерстью. Задние лапы короче передних, горбатый загривок, крепкая шея, большая голова, маленькие алые глазки. Округлые уши и разверстая пасть, из которой торчат кривые мощные зубы. Такие с легкостью разорвут мясо и раздробят кости.
Давно, когда я был еще адептом, один маг привез из далеких Черных Земель двух диковинных щенков. Малыши быстро вымахали в здоровенных гиен, надежно стерегущих дом. Хозяином они признавали только того мага. Остальных же обитателей дома животные не слушались вовсе, хорошо хоть загрызть не пытались. Будучи мальчишками мы бегали на них поглядеть через высокий забор. Необычные горбатые собаки, плотоядно поглядывая на висящих с другой стороны ограды идиотов, клацали впечатляющими зубами, страшно хохотали и явно мечтали нас сожрать.
К несчастью уважаемый господин Тайим вскорости погиб от лап какой-то очень удачливой нежити и заморских гиен передали в королевский зверинец.
Так вот, больше всего зверь был похож именно на тех гиен.
- Гули... - выдохнул я.
Где один - там и остальные. Падальщики стаями живут. А всем скопом они не гнушаются и на серьезную добычу претендовать.
Сбоку мелькнула тень. 
Выхватить меч я уже не успевал, только проворно скатился с седла, дернув кобылу за узду. По правой руке пробежали лепестки пламени, и с пальцев сорвался сгусток огня, рассыпая вокруг горячие искры, ударил гуля прямо в уродливую морду. Я отскочил в сторону, и горящая туша упала к моим ногам.
Вороная захрапела, пошла боком вокруг меня. Я намотал на кулак уздечку.
Со всех сторон сбегались гули. Сновали бурыми тенями в тумане, визгливо рявкали, щелкали зубами, сами себя подбадривая.
Одним текучим движением оказавшись на ногах, оборотень оскалил волчьи клыки и  зарычал так, что даже у меня по спине пробежал холодок.
Гули, было, отступили, но лошадь, человек и безоружный, связанный оборотень оказались слишком лакомой добычей для двух дюжин туповатых хищников.
На моей ладони заполыхал огненный шар.
Не стерпев такого кошмара, кобыла истерично заржала, встала на дыбы, тяжелые копыта ударили по воздуху. Лошадь рванулась прочь. Я едва успел выпустить ремень повода, чтобы не умчаться вслед за ней в дальние дали. 
Несколько бурых зверей бросились следом, один из гулей попытался вцепиться брыкающейся кобыле в горло.
Бездна с ней! Сожрут - так сожрут.
Я рванул пряжку ремня удерживающего за спиной ножны, обнажил клинок. В моей правой ладони с треском вспыхнул огненный шар приличных размеров. 
Твари, не останавливаясь, бегали кругами. 
Носком сапога откинул в сторону пустые ножны, чтобы под ногами не мешались.
Самый смелый из гулей попробовал взять оборотня с наскоку. Клацнули кривые клыки. Вывертыш увернулся, ногой ударил падальщика по морде, одним ударом раздробив обе челюсти. Гуль мотая головой, завизжал, закрутился волчком на месте. Это немного остудило самые горячие головы.
Теперь они решили попробовать сожрать меня.
Каждый человек, будь то колдун, целитель, лекарь, воин, крестьянин или ребенок, знает, что гули, как и большинство нежити или простого зверья, боятся огня. И потому я решил быть щедрым и огня не жалеть.
Первый же пламенный шар, с шумом взорвавшись, прожег в хороводе гулей хорошую брешь, три или четыре туши, дрыгая лапами и визжа остались на земле. Я тут же бросил второй, но твари были расторопны и выводы сделали - шарахнулись в стороны. Одному гулю оторвало обе передние лапы, а второму только бок опалило.
Услышав топот и хриплое дыхание рядом, я прянул в сторону, отмахнулся клинком. Меч глубоко вошел в горбатый загривок и увяз меж позвонками. Тут же на предплечье, закованном в стальной на коже наруч, словно тиски, сомкнулись зубы очередной голодной твари. Сталь, сминаясь,  скрипнула. Помимо воли пальцы разжались и рукоять клинка вывернулась из ладони.
Свободной рукой я стиснул нос повисшего на руке гуля. Пальцы вспыхнули, словно каленое железо, в нос ударил запах горелого мяса. Забыв о зажатой в пасти руке и вообще обо всем на свете, зверь завизжал, словно девчонка, и упал на землю. Беспорядочно перебирая лапами и пронзительно голося, гуль метнулся прочь.
Оставшись без оружия, я выпустил с рук огненную волну. Пламя никого не сожгло, но обрадовавшихся было гулей отогнало на почтительное расстояние, слегка подпалив шерсть самым нерасторопным.
Я коротко оглянулся. Рыжий уворачивался от осмелевших тварей. На левом боку из рубахи кто-то слишком ловкий уже вырвал клок, слегка зацепив бок.
Выхватив кинжал, я одним прыжком оказался рядом со своим пленником, замахнулся и не глядя полоснул по стягивающим руки веревкам. Достаточно только надрезать, дальше сам освободится. Или его растерзают голодные гули.
Машинально вогнав кинжал в ножны, я сложил ладони, пуская с них струю огня. Очередной гуль визжащим факелом забился на земле.
Почувствовав свободу, оборотень легко избавился от веревок, выскалился звериной пастью и тут же свернул шею слишком наглому гулю. Почти не напрягаясь, выдрал мой меч из спины издохшего зверя, перекинул из руки в руку.
Организованная атака превратилась в беспорядочную бойню.
Я щедро раздавал огонь. Пламя сгустками, искрами, волнами одну за другой сжигало гулей. Тут и там тлела трава, туман мешался с дымом, воняло горелой плотью и паленой шерстью. За спиной басовито гудел рассекаемый мечом воздух, слышался топот, визжали подыхающие твари.
Я быстро оглянулся. Но оборотень надежно прикрывал мою спину, не подпуская близко хищников. Мало того, парень владел клинком! Да ещё был столь стремителен, что человеческий взгляд едва улавливал его движения.
Он, словно играючи, за шкирку изловил сунувшегося гуля и снизу вверх проткнул мечом, так, что острый серебряный кончик, пройдя насквозь брюхо, вырвался из пасти. Через долю мгновения клинок снес половину черепа твари, что прыгнула с другой стороны.
Отвлекшись на своего пленника, я чуть не проворонил опасность, но все же успел отшатнуться от клацнувших рядом зубов и залепить гулю прямо в пасть маленький сгусток огня. Очередная тварь, победно взвыв, прыгнула прямо на меня, метя клыками в горло. Мощные лапы ударили в грудь, и я вместе с гулем повалился на землю. Перед самым носом щелкнули желтые клыки, лицо обдало жарким и смрадным дыханием. Не мешкая, я ладонями обхватил голову гуля, пропуская силу сквозь кончики пальцев. Зверюга тоненько взвизгнула, замерла на миг. Коротко хрустнуло, и череп с треском лопнул. Я едва успел закрыться локтем, прежде чем в лицо мне полетели брызги горячей крови, ошметки шкуры, мозга и осколки костей.
Я торопливо приподнялся на локте, огляделся вокруг и сдул с ладони жгучие, трещащие искры, отгоняя от себя гуля. Тот шарахнулся в сторону, но пара искр все же попали на шкуру, до мяса опалив бок. С визгами, не разбирая дороги, падальщик метнулся прочь, удачно попав под меч в руках моего пленника. Острие вошло гулю меж ребер. Оборотень  провернул рукоять, освободил меч и тут же упал на спину, пропуская над собой хищника. Клинок глубоко вспорол брюхо, парня обдало брызгами крови. Запахло требухой.
Вывертыш с рычанием вскочил на ноги, готовый продолжать бой, но это уже не требовалось. Два или три гуля, поджав хвосты, торопливо драпали прочь.
Я сел на земле, отер со лба пот и кровь. Руки тряслись, а в глазах сгущалась белесая муть.
- Все вывертыши так мечами машут? - внезапно севшим голосом спросил я.
Рыжий коротко глянул на меня и зашипел, выпустив рукоять. Сделав пару шагов в сторону, он уселся прямо на землю.
Я же наоборот, поднялся на ноги, неодобрительно посмотрел, доковылял до валяющегося в жухлой траве клинка, подобрал и принялся пучком травы вытирать заляпанное вонючей кровью лезвие. Чувствуя, как противная слабость растекается по всему телу, я вздохнул и, отстегнув от пояса флягу, глотнул вина. В глазах немного прояснилось.
Оборотень глянул на свою обожжённую ладонь, поморщился.
Правильно, так и должно было случиться. Рукоять поочередно обмотана толстой серебряной проволокой и кожаным шнурком.
- Хорошая вещь - серебро.
Я вогнал меч в ножны, прошелся туда-сюда по тропе, подбирая валяющиеся вещи. Деревянная кружка, завернутая в тряпицу краюха хлеба, мешочек соли и, к счастью, крепкий кожаный ремень. Видимо  выпали из распоротой гульими когтями седельной сумки.
- Сюда иди. - тоном не допускающим ослушания, велел я.
Оборотень коротко рыкнул, сверкнул золотыми глазами, но послушался. Опустив голову и, видимо, в очередной раз ничего хорошего от меня не ожидая, подошел. Я скрутил ему впереди руки и толкнул в плечо.
- Пошли отсюда.
Туман не спешил куда-то деваться, позволяя разглядеть дорогу не больше чем на два десятка шагов вперед. Я то и дело прислушивался, держа наготове дар, но всё было тихо. Только глухо поквакивали лягушки, да иногда слышался отдалённый крик совы.
Хорошо налегке шагать! Имущества всего ничего - меч да кинжал, а остальное в заплечной сумке помещается! И о лошади заботиться не нужно! Да и не на что о ней заботиться. В кошеле на поясе грустно позвякивало пять мелких серебрушек и несколько медных монет.
Я надеялся, что мне повезёт наткнуться на тушу кобылы и забрать своё барахло. Ну то, что уцелело в седельных сумках. Нежить на деньги не падкая.
Шагающий по обочине вывертыш поддел ногой что-то лежащее в траве. На дорогу выкатилась ложка. Подобрав потерю, я вздохнул.
Ну вот ведь зараза! Нет бы поднять или сказать!
Откуда-то справа донеслось глухое лошадиное ржание. Удивившись, я за плечо потянул вывертыша в сторону.
Вороная спокойно щипала траву возле зарослей ракитника. Рядом валялись два дохлых гуля. У одного ударом копыта был разбит череп, вторая туша оказалась растоптана в лепешку с обломками костей.
- Ничего себе, - растерянно пробормотал я.
Оборотень с уважением глянул на лошадь и отступил на шаг.
Вороная позволила мне приблизиться, ухватить узду. Тоненько заржав, лошадь шумно фыркнула в ухо и положила голову на плечо.
- Молодец, девочка, - ласково потрепал я ее по шелковой шее. - С меня мешок овса.
Кобыла отделалась лишь одной разорванной седельной сумкой, двумя длинными следами гульих когтей на крупе и испугом.
Я вытащил из уцелевшей сумки веревку. Один конец захлестнул петлей на оборотневых запястьях, второй продел в стальное кольцо у задней луки. Взгромоздился в седло и тронул кобылу пятками.


***
Лошадь шла тяжелой рысью, фыркала и то и дело переходила на шаг. До первых ив мы добрались через час, когда в черном небе уже давно зажглись звезды, а две луны спешили друг другу навстречу. Чуть дальше, на берегу нашлась и прозрачная березовая рощица.
Я решил остановиться на ночевку.
Зажег в ладони маленький, но яркий светлячок, посадил себе на плечо. Первым делом, я перевязал оборотневу веревку от седла к дереву. Пленник только зло усмехнулся, усевшись на земле. Потом уж занялся другими делами. Расседлал кобылу, промыл ее раны водой и смазал заживляющей мазью, дал овса и привязал к березе на длинном поводу.
Стоянку я обустраивал кое-как. Березовая постель оказалась не так пышна, как хвоя, зудели комары. Зато рядом был удобный, пологий бережок, а сухой ствол поваленного ураганом дерева горел просто отлично, давая ровное тепло и яркий свет.
Я и сам вымылся, кое-как отполоскал рубаху, отчистил от гульей крови куртку со штанами.
Вывертыш устало перебрался ближе к костру, остановившимся взглядом уставившись в огонь. Обожжённой рукой он старался ничего не касаться и даже пальцами не двигать.
Безразлично жуя кусок хлеба с сыром, я с интересом посматривал на него.
Рыжий отбивался мечом, рукоять которого словно угли, жгла ему ладонь. Ни за что бы не подумал, что оборотень кинется мне на выручку. От такой большой стаи голодных падальщиков трудно отбиться даже двум магам, что уж говорить обо мне одном? Но вывертыш своим вмешательством склонил чашу весов в мою пользу.
Лишь иногда морщась, оборотень принялся по-звериному зализывать ожог.
Дожевав последний кусок, я тяжело поднялся на ноги. Обошел костер и навис над оборотнем. Тот медленно поднял на меня спокойный взгляд.
- Покажи, - парень замешкался. Пришлось прикрикнуть. - Ладонь покажи!
Голубые холодные глаза тут же вспыхнули расплавленным золотом. Он опасливо протянул ко мне связанные руки.
Я ухватил его за пальцы, раскрывая ладонь. Кожа покраснела, покрылась большими белесыми волдырями и сочилась сукровицей, кое-где и вовсе повиснув ошметками.
Я хмыкнул, разглядывая ожог.
Рыжий только скривился и, решив, что я уже вдоволь насмотрелся, опустил руки и снова принялся за дело, не обращая больше внимания на меня.
Чертовы звериные инстинкты! Когда человек ведет себя как зверь - это выглядит ужасно, противоестественно, отталкивающе, отвратительно.
- Прекрати! - не сдержавшись, я отвесил ему подзатыльник.
Ухватив вывертыша за запястья и не обращая внимания на утробный рык, я распутал ремни:
- Иди, вымой.
Парень морщился, разминая совсем затекшие руки.
- Живо! - снова прикрикнул я.
Вывертыш поспешно поднялся и, тут же исчезнув в темноте за кругом света, ушел к воде.
Я не слишком опасался, что он снова сбежит. Верну, если что.
Подкинул в костер дров, за ремень подтянул свою заплечную сумку, уселся на траву. Вернулся оборотень минут через десять. Мокрый с ног до головы, взъерошенный, в липнущей к телу одежде. Хорошо хоть додумался смыть с себя гулью кровь. Глянул на меня недоверчиво.
- Сядь, - указал я ему на место перед собой и буркнул: - Руку давай. 
Я достал из сумки рулон льняных полос, вытащил из-за пояса кинжал. Увидев оружие, рыжий ощерил клыки и качнулся от меня в сторону.
- Не дергайся. Ничего я тебе не сделаю.
Оборотень сидел, словно кол проглотив, готовый дорого продать свою жизнь. Напряженно следил за моими действиями.
Надрезанный лен с треском разошелся от рывка. Я, не особо осторожничая, насухо промокнул ожог тряпкой. Оторвал еще чистый кусок. Зубами выдернул из выуженной из сумки бутылочки пробковую затычку и смочил клок ткани кисло пахнущим, желтым облепиховым маслом. Вывертыш поморщился, когда я ухватил его за стертое веревками запястье, но и только.
Тщательно смазав обожжённую серебром ладонь, я бросил масляную тряпку в костер. Огонь с благодарностью принял подачку и тряпка, быстро прогорев, рассыпалась горячей золой.
Таких терпеливых остроухие любят особенно, отметил я про себя.
- Кто вожак? - в общем-то, на этом лечение можно было и закончить, но я снова полез в сумку: - Как вы вместе собрались?
	Оборотень неопределенно дернул плечом. Перебрав почти все содержимое сумки, я, наконец, извлек нужную баночку, снял крышку и понюхал темно-зеленую кашицу из меда, листьев лопуха и подорожника. Очень хорошо при ожогах.
	- Ты из стаи? Той, что в Мышках порезвилась, - оборотень явно не понимал, о чем я говорю. - Недалеко от того места, где ты мне попался. Чего молчишь-то? Я ж знаю, что ты не немой. Отвечай.
Он тяжело вздохнул, словно с мыслями собирался.
	- Н-нет. Не в ст-тае! - замотал головой мой пленник: - О-од-дин.
- Хочешь сказать одиночка? - изумился я. Немного подумав, оборотень кивнул.
	Мне, вроде бы, и верилось, да не очень. Ну не может быть таких совпадений. Откуда ж он тогда взялся то? Если не врет.
	- Стаю ты эту видел?
	Рыжий озадаченно потер нос свободной левой рукой.
	- Ч-чуял. С-с др-ругой… - он поморщился и, глубоко вздохнув, продолжил прерванную фразу, тщательно подбирая и выговаривая слова: - С-ст-тор-роны п-прише-ел.
- Сам ты туда ходил? В Мышки. 
	Рыжий покачал головой.
	Возможно, и не врет. Уж очень мне запомнился его непонимающий взгляд, когда я в прошлый раз про стаю эту выспрашивал. Да и больно голодный он для нежити, которая целую деревню разорила.
Зачерпнув пальцами зеленую мазь, я принялся щедро накладывать её на обожжённую кожу. Рыжий только кривился.
О его причастности к стае я решил подумать на досуге. Вроде и врать то ему никакого резона. На его счету наверняка достаточно жертв, что с Мышками, что без. На крайний случай, учитель вытянет из него правду. Но тогда я скорее всего останусь без гонорара. В лучшем случае выручу не больше семидесяти золотых.
	- Чего не сбежал-то, когда жареным запахло?
Рыжий досадливо рыкнул, опустил глаза и дёрнулся, пытаясь избавиться от моей хватки, но я и так его отпустил.
	- Ну, теперь уж поздно, - ухмыльнулся я.
Вытерев мазь со своих рук ещё одним куском бинтов, я принялся за повязку, слоем льна отделяя друг от друга каждый палец, завязал последний узел.
	- Вот еще, - вспомнив, я щелкнул пальцами: - Покажи плечо.
Оборотень невозмутимо выпутался из рубахи и явил моему взору россыпь ссадин, бледных синяков, бурую от грязи и засохшей крови повязку. Я подрезал мокрые, вконец грязные бинты и, бросив их в костер, принялся оглядывать раны-трещины, покрывшиеся толстыми, жесткими корками. Парень непроизвольно напрягся. Да наверняка, плечо все еще ныло. Я заставил его так и эдак двигать рукой и, отметив, что движения пока скованные, отпустил.
- Есть будешь?
Оборотень промолчал. Подхватив веревки, я повертел в руках жесткие пеньковые петли и, поднявшись на ноги, приказал:
- К березке садись.
Вывертыш скривился, оскалил клыки в насмешливой ухмылке, но нехотя выполнил приказ.  Я только усмехнулся и, бормоча заклинание укрепляющее путы, связал его руки за бело-черным стволом. Вывертыш досадливо поморщившись, ожег меня таким злобным взглядом, что впору упасть на землю горстью пепла. Но в следующий момент он опустил голову, вперившись взглядом в траву у своих босых ног.

***
В большом зале каменного подземелья было зябко. Почти холодно. По плечам бежали мурашки. Здесь было сумрачно, гулко, холодно и неприятно. Я то и дело морщился. Смердело старой кровью, мертвечиной, чем-то затхлым и ещё тополянником. Эти твари, пока живые, пахнут водой, а мертвые - сушёной рыбой.
И это ещё здесь убирают дважды в день, проветривают при помощи хитрых отверстий и воздуховодов в стенах. А не помогает, всё равно запах есть. Въелся в камни за столько лет, в столы впитался. И сколько ты их не скобли, ни мой, ни три жёсткой щёткой, ни заклинания твори - не вытравишь запах.
В центре зала стояли широкие столы с укрытыми холстинами телами.
Кому что достанется? Поди, угадай.
Стояли мы стайкой у стенки возле входа и ждали мастера Шуго, что науку целительства преподавал.
- Ох, только бы не оборотень! - застонала шёпотом Калина: - Боюсь я их, страсть!
Калинка была из целителей. 
Красивая. Льняные волосы, обычно волнами до самой поясницы спадающие, сейчас в косу убраны. Глазищи светло-ореховые на нежном, белом личике и губы пухлые и алые. На ладной, тонкой фигурке кожаный фартук нелепо топорщится. Красивая она, только учёба ей трудно даётся. Вот, видимо, строение оборотней она так и не зазубрила.
- А ты ему голову сразу откромсай и бояться нечего! - жеребцом заржал Тиам и толкнул меня локтем в бок.
Этот был, как и я, из боевых. Невысокий, кряжистый. Упёртый, как баран. Тиам был без роду-племени. На него глянешь и не поймёшь, в каком краю родился. Смуглый, черноволосый, но со светлыми глазами и прямым северным носом на широком, как луна, лице.
Друг мой лучший. Калина нравилась ему, потому и пытался он всякий раз уколоть ученицу, надеясь обратить на себя внимание.
Ещё один мой лучший друг сидел на скамье у стены, вытянув вперёд худые, длинные ноги, и с безмятежным видом улыбался. Инакен больше к травам тяготел, к зельям. Боевого в нём было разве что против кошки.
Калинка все причитала и тряслась.
- Доброе утро, бестолочи, - мастер Шуго стремительно влетел в зал.
Был он высок, строен и приятен внешностью. Мягкие черты лица, мечтательный взор ясных серых глаз вечно устремлен вдаль. Изящные ладони с длинными пальцами. Так посмотришь и не подумаешь, что тушу гуля он выпотрошит за пять минут. Ещё за пять снимет шкуру и вырежет костяк.
- Все к столам, - приказал учитель. - Что вы плететесь, как улитки? Калина, страх ноженьки тебе подрубил?
Со всех сторон в девку полетели смешки и колкие советы.
- Лучше тут мыть седмицу, чем оборотня разделать? - не удержался и я.
Будущая целительница покраснела, опустила глаза в пол. Видя это, учитель нахмурился:
- Нечего зубоскалить, неумёхи! - прикрикнул на нас Шуго. - Вы все тут хороши! Нечего столбами верстовыми стоять! Быстро к тушам, пока они не протухли! Думаете легко охотникам добывать для вас, лоботрясов, материал? Калина, третий слева! Ты что, считать не умеешь? Третий, я сказал!
Девчонка, разглядев, что на указанном столе под холстиной скрывается что-то огромное, попыталась тишком пристроиться к другому столу. Но с учителем Шуго такой номер ни за что не прошёл бы.
- Берн, четвёртый! Тиам, первый справа. Акхель, увалень деревенский, вставай рядом с Флорой! Да смотри, чтобы она в обморок не упала!
Тихая, застенчивая Флора покраснела до корней волос. Нервно убрала с худого, изнеможённого лица тонкую, тёмную прядку.
Я потянул за край холстину.
Гуль!
Тьфу ты! Ну что я, гулей не резал? С этой мерзостью и за полчаса управиться можно. Калине, конечно же, достался оборотень.
Я, помогая себе  большим ножом, принялся снимать шкуру.
- Ну что, криворукие, куда надо ножом ткнуть, чтобы упырь издох? Что, молчите? Тиам, перед тобой упырь, показывай!
Друг заговорил, и эхо слов прогулялось под сводом, словно передразнивая.
- Вот сюда, - ткнул Тиам кончиком тяжёлого ножа чуть пониже слухового отверстия на голове дохлого упыря. - Тут узел.
Морщась от волнами накатывающей вони, я вывалил скользкую требуху в ведро. Покосился - Калинка, чуть не плача, неловко пыталась вскрыть грудину.
- Нож другой возьми, дурында! - прошипел я. - Опять наставник накажет!
Дверь скрипнула. Я обернулся.
К нам шёл старик.
Невысокий, с короткими волосами и бородкой посеребрёнными сединой. Он не был отмечен никакими знаками гильдии. Простые брюки и жилетка, белоснежная рубаха. Но на поясе ножны с кинжалом. 
Тёмные его глаза быстро пробежались по нашим лицам и заданиям.
- Доброе утро, господин делла Коста, - почтительно склонился наставник.
Мы торопливо повторили его приветствие.
- Не отвлекайтесь, - обронил старик, прохаживаясь вдоль столов. - Я не помешаю. Просто посмотрю.
Я вернулся к своему гулю, вычистил нутро. Что годилось на зелья, сложил отдельно. Правда, в гуле ценного мало, разве только сердце да зубы.
- Как тебя зовут, юноша?
Я поднял глаза. Старик стоял по другую от меня сторону стола и внимательно наблюдал за моими действиями.
- Берн, господин, - я застыл с щипцами в руках. - Шульц.
- Смотрю, ты не из целителей, - задумчиво произнёс он. - И это хорошо. Больных я бы тебе не доверил. Если согласен у меня учиться, с завтрашнего дня будешь приходить после уроков.


***
С самого утра я то и дело проходил мимо рыбацких деревень. Около каждой из них берега были густо утыканы мостками и небольшими причалами, по речной глади сновали лодки, сушились на распорках сети и рыба нанизанная на длинные прутики. Мальчишки сидели с удочками.
Оборотень был тих, послушен и сегодня проблем еще не успел доставить. Я надеялся, что так оно теперь и будет. И если вывертыш думал, что за помощь с гулями я его отпущу - то он очень ошибался..
Как и рассчитывал, Плот я увидел сразу после полудня.
Еще два десятка лет назад это был небольшой поселок плотогонов. Теперь же он разросся до города. Отстроилась добротная деревянная крепость, выросли сторожевые башни. За надежными стенами, словно грибы после дождя, повыскакивали дома, где-то богаче, где-то беднее. В открытые ворота заезжала телега, запряженная неказистым осликом. Под стенами города беспорядочно жались лачуги. Шумел небольшой рынок рядом с портом. Звонко стучали топоры. С противными криками в небе  носились чайки.
Вывертыш поравнялся со мной, заворчал зверем и осторожно переступил петлей опустившуюся на дорогу веревку.
- Не дури, - проронил я. - Ничего хорошего из этого не выйдет. Мне не нужны неприятности, думаю, тебе тоже.
Лучше уж остаться с дохлым оборотнем, чем выплачивать виру за погибших и проходить разбирательства в Гильдии.
Я за цепочку вытянул из-под рубахи жетон охотника за головами.
За эту работу обычно берутся те, кто убивает не задумываясь, кто не испытывает жалости и угрызений совести. А еще те, кто не брезгует работать одновременно на Корону, на властителей помельче, на тайные службы и на всех, кто может заплатить за их услуги. Охотники преследуют тех, за чью голову объявлена награда: беглых каторжников, врагов Короны и прочих преступников. За деньги берут и частные заказы. Охотников за головами никто не любит, но их умения пользуются спросом. Вот тогда-то воротящие носы и плюющие вслед люди в ножки кланяются, в глаза заглядывают и мягко стелют. Да так мягко, что спать жестко. Но народ предпочитает не связываться.
Только иногда лучше быть охотником за наградой, чем охотником за нежитью. Кто захочет связываться с пойманным оборотнем? 
Как раз для подобных случаев я и обзавелся этим прикрытием.
С таким пленником могут и на борт не пустить, и в ночлеге на сеновале отказать. Некоторые даже со двора не выглянут, чтобы еды продать. Пару раз бывало, что слишком самоуверенные деревенщины пытались пришибить мой трофей. А то вдруг, у меня самого не получится?
А тут преступник и преступник. Мало их таких?
Оборотень задумчиво глянул на меня человечьими глазами, чуть приподнял бровь и, заметив жетон, понимающе оскалил человеческие зубы в ухмылке. Этим и ограничился, ни слова больше не сказав со вчерашнего вечера.
Первым делом, я посетил местного кузнеца и справил оборотню кандалы с короткой, всего в три звена, цепью и хитрыми внутренними замками. Бородатый немолодой мастер, состоящий, казалось, из одних мышц, жил и ремней, задержал взгляд на стальном жетоне, показал, как действует механизм оков. Глянул с неприязнью на тощего оборотня, явно не догадываясь о настоящей силе, что таилась в обычном с виду парне.
- Выдержат, - уверенно пророкотал кузнец: - Такого, охотник, они удержат и подавно.
Я расплатился и тут же нацепил на вывертыша обнову. Парень на пробу дернулся, но тут же схлопотал полновесный подзатыльник. Впрочем, распутывать веревку, стягивающую оборотню локти, я не стал. Так оно надежнее.
- Не дури, - повесив серебряную цепочку с ключом себе на шею, еще раз напомнил я. - И все у нас будет мирно и хорошо.
Пройдя через рынок, я прикупил пару рубах, мех вина и овса для Вороной.
Совсем недавно порт достраивался, я насчитал три новых пирса и добротные склады со стражами у входа. Правильно, людское добро сторожить надо.
Каменя здесь разливалась широко, спокойные темно-синие воды, казалось, не двигались вовсе. 
На волнах покачивались четыре толстобокие, торговые ладьи.
Дюжие портовые грузчики, под надзором хозяев грузов и капитанов, споро разгружали два судна. Слышались ядреные ругательства то одних, то вторых, то третьих. Работники катили бочки, несли короба и мешки, опечатанные разными сургучными пломбами. Какая пломба такой и груз.
Ещё одна ладья стояла пустой, только дежурный прохаживался по причалу. Четвертая была загружена.
За вполне умеренную плату я с легкостью договорился о проезде двух человек и лошади до Больших Зайцев. И то, за кобылу пришлось заплатить втрое больше, чем за меня и оборотня вместе взятых. Нужно было ее на берегу продать. Рассчитывал я, конечно, сойти на берег на два дня позже. Но капитан еще до этого уговорился взять в поселке груз, после чего места для меня, оборотня и, уж тем более, для кобылы не останется.
Но расстраиваться я и не подумал. Хорошо, что хоть так.
Мне повезло, и эта посудина как раз собиралась выходить. Видимо, на борту имелось что-то незаконное, что следовало бы скрыть от начальника порта. Команда, состоящая из полного сброда, меня немного смущала, но не так сильно, чтобы я капризничал. Тем более, капитан их внушал мне доверие. Коренастый мужик с бородатым обветренным лицом и натруженными руками, не суетясь и не сомневаясь, указывал что, где расположить и как закрепить.
Узнав, что я охотник за головами, да ещё и с пойманным преступником на привязи, капитан немного помрачнел, но от уговора не отказался.
- А чего живым-то ведешь? - полюбопытствовал он. - Поди, с головой-то мороки меньше?
- Так с заказчиком уговорились, - пожал я плечами, пересыпав монеты в подставленную ладонь, и подтолкнул оборотня вперед.
Капитан махнул рукой.
А представься я охотником с оборотнем - топал бы пешком.
На борт по шатким сходням оборотень взошел легко, не задумываясь и не глядя под ноги. Вороной же пришлось завязать тряпкой глаза. 
Разместиться мне было велено на корме, среди грузов. Понятное дело, чтобы не мешать. Ящики, бочки, тюки и мешки были закреплены веревками, привязанными к крепким скобам, вбитым в палубу.
Ну вот и нашлось, к чему оборотня приковать.
Отплытие задерживалось. Около причала топтались трое стражников, красномордый толстяк и еще крепкий седовласый вояка при мече. Из разговора я понял, что толстяк - глава порта, а вояка - начальник гарнизона.
Капитан ругался шепотом, показывал красномордому бумаги, тыкал пальцем в сторону грузов. Всей компанией они и правда поднялись по сходням, прошлись по палубе. Начальник гарнизона потребовал показать черные пломбы на нескольких мешках с мягкой рухлядью, потом велел вскрыть два ящика. Капитан протестовал, показывал пломбы, размахивал бумагами. Наконец,  осмотр продолжился.
Завидев меня и оборотня, проверяющие оживились.
- Попросились до Зайцев, - ответил капитан на вопросительный взгляд.
- А почему один закован? - ядовито поинтересовался начальник порта и тут же поскучнел, заметив мой жетон.
- Показывай дальше, - распорядился старший гарнизона.
Наконец, уже в сумерках, облазив всю ладью и ничего не найдя, проверяющие отбыли восвояси.
Капитан приказал отдать швартовы. Команда засуетилась. Ладью качнуло, плеснула о борт волна. Вяло перешучиваясь, десяток матросов налегли на весла, уперлись в дно, помогая судну отстать от причала, выйти на середину реки и встать на курс.
Один из матросов зажег несколько масляных ламп, развесив их на носу и у бортов. Окликнув меня, молодой крепкий парень щербато улыбнулся и предложил фонарь. Я отказываться не стал.
Берег медленно проплывал мимо. В густых сумерках я еще мог разглядеть соломенные крыши деревенских хат и тускло светящиеся оконца. Вскоре окончательно стемнело, едва угадывались очертания прибрежного ивняка. Команда, по приказу капитана, убрала под скамьи весла и опустила парус. Капитан оставил у правила двух дежурных и удалился под парусиновый навес, остальная команда тоже уже вповалку храпела прямо на палубе или скамьях. Только два матроса, устроившись на носу, еще тихо переговаривались с дежурными, распивая бутыль крепкого вина.
Я задумчиво смотрел на черную гладь реки и бегущую по ней серебристую рябь. 
Через два дня я буду в Больших Зайцах. А уж там и до Стального Пути всего пять дней, если поспешить.
Пахло водой, водорослями и уже немного осенью. Иногда тянуло печным дымком, но больше жилья я не разглядел. Ладья медленно рассекала высокой грудью воду, низко осев под тяжестью груза.
Даже сидящий рядом оборотень меня в эту ночь не раздражал. Кстати, вел он себя очень смирно. Только то и дело передергивал плечами, морщился, закусывал потрескавшиеся губы и мотал головой, словно пытаясь избавиться от дремы или назойливых мыслей.
От еды вывертыш, скривившись, опять отказался. Чем уж ему не понравилась трапеза из хлеба, сыра, вяленого мяса и лука, я не знал.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за баррикадой ящиков и мешков нас не видно, да и не смотрит никто, я подошёл к оборотню, показал сжатый кулак и освободил ему скованные за спиной руки. А то ведь, и вправду отвалятся.
Кандальная цепь звякнула о скобу.
Рыжий с наслаждением потянулся, повел плечами. Пересел, привалившись спиной к ящику, и принялся разминать затекшие кисти. 
Удобно устроившись на тюке с тканью, я через низкий борт потянулся пальцами к воде, погладил холодные черные волны, что расходились от носа старой, перегруженной посудины и довольно вздохнул.
Где-то у борта зашебуршилась крыса, вылезла в пятнышко лунного света и, воровато оглядевшись, принялась умывать мордочку. Грызуны на корабле были толстые и наглые, отъевшиеся на грузах.
Оборотень среагировал мгновенно.
Тварь разъяренно и испуганно завизжала, и тут же замолчала, хрупнув свернутой шеей. Но не успел я порадоваться, как влажно затрещала раздираемая шкура и мясо, захрустели на зубах оборотня косточки и хрящи.
Очарование ночи пропало мгновенно.
- Прекрати! – одернул я.
- М? - на секунду стих хруст.
- Это крыса, - с отвращением заметил я. Рыжий озадаченно посмотрел сначала на свою добычу, затем на меня. - Тебе самому не противно?
Оборотень снова торопливо захрустел, выкинул за борт то ли клочок шерсти, то ли лапку. Недавний ужин (нормальный ужин!) ненавязчиво толкнулся наружу.
Сколько раз смотрел на останки после нападения нежити, сколько трупов видел, а тут стало мерзко до тошноты.
- Н-нет. - буркнул рыжий, покосившись на недоеденную крысу, чей хвост шнурком свисал из запачканного кровью кулака: - Я г-голоден.
Все же, в парне слишком много зверя.
Я скривился..
- Нежить не слишком б-брезглива. - буркнул он, с отвратительным похрустыванием продолжая свою трапезу, и выбросил ещё одну лапку.
Я судорожно сглотнул, стараясь подавить неумолимо подступающую тошноту и пытаясь не думать о том, что свою добычу вывертыш жрет сырьем, вместе со шкурой и всеми потрохами. Сама добыча смущала меня не меньше.
- Даже слишком не брезглива. – гадливо скривился я, нервно сжимая пальцами рукоять кинжала.
Я очень надеялся, что свой ужин не выблюю за борт. Хотя, почему-то, завороженно наблюдал за пожиранием грызуна.
Оборотень торопливо дожевал крысу, оглядел оставшийся лысый хвост и, с сожалением швырнув его в воду, облизал с пальцев крысиную кровь.
- А гордость? - героически сдерживая тошноту, просипел я.
Оборотень глухо, обидно засмеялся. Перегнулся через борт и, пригоршнями зачерпывая речную воду, напился.
- Г-гордость н-нежити вообще не свойс-ственна. - вывертыш паскудно ухмыльнулся.
Это я и без него знал. Для нежити не существует брезгливости, принципов, гордости, чести, жалости, сострадания, любви и прочих человеческих чувств. Нежить, не разбираясь, загрызет жену, детей, родителя и лучшего друга.
Сейчас он заикался меньше, но говорил медленно и старательно произнося каждый звук.
Я покосился на оборотня, задумчиво уставился на лунную дорожку, подивившись неожиданной разговорчивости рыжей нежити. Да еще и говорит так чисто, складно, умные слова знает!.. 
Вывертыш резко повернул голову на шорох, подобрался, уставившись на ящики и тюки, меж которых мы устроились на ночь.
Здоровенная крыса смело выглянула из-за ящика, пошевелила усами и деловито перебралась поближе, видимо надеясь урвать кусочек чего-нибудь. Я резко хлопнул в ладоши. Звук получился звонкий и громкий, крыса тут же пискнула и юркнула назад в темноту, затаившись среди грузов.
Оборотень посмотрел осуждающе, но пожав плечами, промолчал.
А я надолго задумался, пустым, как стеклянным взглядом уставившись в одну точку.
- Хреново так жить... - наконец покачал головой я, снова перекинув руку через борт и рассекая пальцами медленно текущую воду. Оборотень издал странный звук, отдаленно напоминающий вопрос, и я продолжил: - И тебе нравится такая жизнь?
- К-какая "такая"? - подался вперед он.
- Жалкая и никчемная! - припечатал я. -Ты не имеешь души. Не можешь жалеть и чувствовать... Ты не имеешь принципов, морали. Даже желаний у тебя нет, кроме как кого-нибудь убить и сожрать!
Рыжий как-то странно на меня посмотрел и растянулся на палубе, подложив под голову руки. Я думал, попробует возразить, но он молчал.
Видимо, лицо у меня было зверское, потому что вывертыш истолковал мое молчание по своему и тихим, каким-то даже извиняющимся голосом произнес:
- Не злись, к-колдун, - он завозился в темноте, по-звериному поджимая обожжённую серебром правую руку: - Я же н-нежить. Что с-с меня взя-ать?
Ну, взять-то можно многое! Шкуру на стену, например. Ещё клыки-когти, сердце, печень и кровь на зелья.
- С чего бы мне злиться? - изумился я. - Ты - нежить, и отношение к тебе соответственное. И иного не будет, так же как и ты снова не станешь человеком.
Рыжий поднялся и ловко пробрался к борту. Я шепнул пару слов, шевельнул пальцами, готовый если не поймать его за ворот, то хоть ухватить заклинанием, оглушить, ударить болью... Но вывертыш и не думал сигать в воду. Он передернул костлявыми плечами, встал на колени, зачерпнул пригоршню воды, напился из сложенных ладоней. Плеснул себе в лицо и, обернувшись, самым наглым образом ухмыльнулся мне.