---

Часовщик с улицы Грез

На улице Грез никогда не бывает ветра. Городские старожилы говорили, что это из-за высоких каштанов, которые росли так плотно, что переплетались ветвями, образуя зеленый туннель. Другие утверждали, что дело в самой архитектуре: дома стояли полукругом, и воздух, попав сюда, просто не находил выхода, застаивался, густел, как сироп, и начинал пахнуть старой бумагой и корицей.

В доме номер семь, на втором этаже, жил часовщик. Его звали Элиас, и ему было ровно столько лет, сколько показывали часы, которые он чинил в данный момент. Это была странная особенность: когда Элиас брал в руки очередной сломанный механизм, время вокруг него начинало идти с той же скоростью, что и у этого механизма. Если часы отставали на десять минут, Элиас старел на десять минут медленнее. Если спешили — быстрее.

Он не жаловался. Профессия есть профессия.

Мастерская Элиаса была завалена временем. Оно лежало на полках, висело на стенах, тикало в ящиках стола. Были здесь часы карманные, которые носили в жилетах прадеды нынешних бюргеров; были массивные напольные «дедушки», чье сердцебиение напоминало удары молота; были крошечные дамские часики, которые, если приложить их к уху, звенели, как комары.

Однажды, в среду, когда дождь барабанил по крыше так, будто хотел пробить её насквозь, дверь мастерской отворилась. Колокольчик над входом, который должен был звенеть, не издал ни звука — он заржавел от сырости. На пороге стояла девочка. Лет десяти, не больше. В промокшем насквозь пальто, с волосами, прилипшими ко лбу.

— Мне сказали, вы умеете останавливать время, — сказала она, не поздоровавшись.

Элиас отложил лупу и посмотрел на неё. В его глазах не было удивления. За сорок лет работы он видел всякое: людей, которые хотели ускорить время, чтобы поскорее пережить горе; людей, которые пытались его замедлить, чтобы удержать уходящую любовь. Но никто еще не просил об остановке.

— Это сложно, — ответил он. — Время — это не река. Его нельзя перекрыть плотиной. Оно скорее похоже на воздух. Если остановить его в одном месте, оно начнет давить со страшной силой с другой стороны.

— У меня мама болеет, — сказала девочка. — Врач сказал, что у нее мало времени. Я подумала, если остановить время... ну, вообще всё время... то она не умрет.

Элиас вздохнул. Он встал, подошел к окну. Улица Грез была пуста. Дождь смывал с тротуаров пыль и лепестки каштанов.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что.

Он подвел её к большим напольным часам. Они стояли в углу, и их маятник двигался так медленно, что казался неподвижным.

— Эти часы сделал мой дед, — сказал Элиас. — Он тоже хотел остановить время. Он влюбился в женщину, которая не любила его. И он решил: если время замрет, то и её чувства не будут меняться. Она останется равнодушной, но хотя бы не уйдет к другому. Он остановил маятник.

— И что случилось?

— Ничего. Время вокруг него остановилось. Он перестал стареть. Но и она перестала быть живой. Она превратилась в воспоминание. В картинку. Он мог смотреть на неё, говорить с ней, но она не слышала. Потому что жизнь — это движение. А движение — это время. Остановишь время — остановишь жизнь. Твоя мама перестанет болеть, но перестанет и смеяться. Перестанет гладить тебя по голове. Она просто станет статуей.

Девочка молчала. Дождь за окном стих. В мастерской было слышно только тиканье сотни механизмов — это было похоже на то, как если бы в комнате бились сотни крошечных сердец.

— Но что мне делать? — прошептала она.

— Жить, — сказал Элиас. — Каждую минуту. Даже когда больно. Время — это не враг. Это единственное, что у нас есть. И это единственное, что делает нас живыми.

Он подошел к верстаку и взял маленькие серебряные часики. Они были сломаны: заводная головка не поворачивалась. Он протянул их девочке.

— Держи. Я починю их к завтрашнему дню. Приходи завтра, и они пойдут. И ты пойдешь. И мама твоя пойдет. Потихоньку. Как все.

Девочка взяла часы. Они были холодные, но в них чувствовалось что-то теплое — не физическое, а другое. Может быть, память о сотнях рук, которые их заводили. Может быть, обещание.

Она ушла. Колокольчик над дверью снова не звякнул — он так и не оттаял.

Элиас сел за верстак. Он взял крошечную отвертку и пинцет. Внутри сломанных часов он увидел знакомый механизм: пружина, шестеренки, баланс. Всё это нужно было разобрать, почистить, смазать маслом.

Он работал всю ночь. И когда наступило утро — серое, туманное, но всё же утро — часы на стене пробили шесть раз. Элиас посмотрел на свои руки. Они не стали моложе. Но и не старше.

Он улыбнулся. Время шло. И это было хорошо.

На улице Грез снова пошел дождь. Но сквозь него уже пробивалось солнце.