---

Сон Бородецкого
Сны Иных - особая материя. Они редко бывают обычными снами. Чаще это эхо пройденных битв, невысказанных слов, тени возможного будущего. Или, как в случае с Антоном Бородецким, настойчивый и бессмысленный знак, который наутро оставляет во рту привкус недоумения и досады.
Сегодня Антону снилась Москва. Широкая, пустынная улица, залитая странным полуденным светом, источник которого не определялся. Антон стоял посреди асфальта, понимая, что он спит, и от этого испытывая легкую эйфорию. Осознанные сны были для него редким подарком, и он намеревался насладиться, по крайней мере, сменой декораций: ведь во снах это очень просто. Открываются двери автобуса, и вот ты уже не в Москве, а в Праге, прямо на Карловом мосту, пьёшь пиво и смотришь на солнце.
Но автобусов не было видно. Зато вырастая из дрожащего марева у горизонта, появились двое. Они шли неспешно, вразвалочку, но как-то уж слишком целеустремленно прямо на Антона. Обычные мужчины в обычных штатных костюмах. Выражение лиц было профессионально-отсутствующим.
- Гражданин, проходим, — сказал тот, что был пошире в плечах, остановившись в двух шагах. Голос мужчины тоже был профессиональным, лишенным интонации - может быть, вы когда-то слышали, как ночью начинает чуть слышно бормотать холодильник.
Антон, ощущая себя хозяином этого сонного пространства, попытался возразить.
- Я тут, вообще-то… — начал он, но второй, построже, перебил, сделав едва заметный жест рукой, будто отодвигая невидимую занавесь.
- Никого не волнует. Просыпайся.
- Что? — растерялся Антон. Его сонная уверенность в себе дала серьезную трещину.
 Сейчас тут президентский кортеж ехать будет. А ты стоишь, мешаешь. Освободи локацию, - пояснил первый, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то устало-раздражительное, вполне человеческое. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и на секунду показал Антону какой-то документ в красной корочке. Мелькнула печать, прямоугольник фото, текст - мозг, ленивый во сне, отказался всё это читать и запоминать. Документ был, и этого было достаточно, чтобы разрушить иллюзию власти Антона над своим сном.
Они стояли вокруг него, два серых человека в серых костюмах, и их присутствие было гораздо реальнее, чем весь остальной сон. Они были здесь законом. Высшей инстанцией. Администрацией. Судя по всему, было наплевать на магию, на Сумрак, на то, что они, вообще-то, сейчас снятся. Они охраняли маршрут, на котором кто-то стоял и мешался.
- Но это же сон! - выдохнул Антон, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног в буквальном смысле - асфальт под ногами начал терять твердость.
Широкоплечий фэсэеошник едва заметно вздохнул.
- И что? Порядок есть порядок. Хотя бы и во сне. Давай, шевелись.
Он сделал легкий, но неоспоримо властный жест рукой, - Антон почувствовал, как его выталкивают из собственного сна. Он провалился в темноту, а последнее, что он услышал, был нарастающий, идеально ровный гул моторов где-то там, на только что принадлежавшей ему улице странной, сонной Москвы.
Антон открыл глаза в своей квартире, в потрепанной футболке и под старым одеялом. За окном был обычный предрассветный сумрак. Во рту стоял странный привкус. Он сел на кровати, потянулся к стакану с водой.
«Президентский кортеж, - тупо подумал он, глотая тепловатую воду. - В моем сне. Выгнали».
Он попытался вызвать в памяти лица тех двоих, но они расплылись, осталось только общее впечатление серой, неотразимой компетентности. И документ. Он видел документ, но не смог бы вспомнить в нем ни слова.
Антон вздохнул, достал из пачки сигарету и мрачно посмотрел в окно, за которым медленно светало. Где-то там, в настоящей Москве, уже могли ехать настоящие кортежи. А где-то в Сумраке или во сне, судя по всему, ненастоящие. И, похоже, правила движения для них устанавливали какие-то другие законы, о которых ему еще только предстояло узнать. С досадой, обидой и щемящим чувством неловкости, как перед лицом непонятной, но непререкаемой власти.
Даже во сне. Особенно во сне.

Сон удалён по решению администрации
Бессонница - штука противная. Она словно отрезает какую-то часть реальности, оставляя после себя ощущение какого-то противного, хлопотного недоумения. Антон Бородецкий уже почти свыкся с этой новой аномалией: каждую ночь погружался не в царство Морфея, а в черный, беззвездный вакуум, из которого возвращался с чувством, будто его на время выключили из сети, лишив не только сновидений, но и самого процесса сна. Именно это чувство он и пытался сейчас, сидя за кухонным столом глубоко за полночь, выразить своему гостю.
Семён Ершов, маг Дозора, слушал его, пыхтя вечной самокруткой и изредка отхлебывая из бутылки тепловатого пива. На вид он напоминал скорее мастера из соседнего ЖЭКа, чем хранителя магического баланса - простоватое, чуть уставшее лицо, крупные рабочие руки, спокойный, оценивающий взгляд. Таким он и был, кстати, до своего Пробуждения. Да после - мало что изменилось во внешности, разве что взгляд стал глубже, а в углах глаз залегли морщины от того, что видел Семён явно больше, чем положено. Он долго молчал после жалоб Антона, выпуская колечки дыма в сторону приоткрытой форточки.
-Сны, говоришь, пропали? - наконец произнес он, растягивая слова с ленивой задумчивостью. - А может, оно и к лучшему. Снилось же тебе всякое… про кортеж, например.
- То один раз было! - вспылил Антон. — А сейчас вообще ничего. Пустота. Не то чтобы я по кошмарам скучал, но это же тоже часть жизни. Как-то не так мне без них. Неделю выспаться не могу.
- Часть, - кивнул Семён, основательно приложившись к бутылке. - Жизни. Только почему ты думаешь, что это твоя часть? Или твоей жизни? Ошибка, что твои сны целиком и полностью принадлежат тебе. Это как эфир, понимаешь, общее поле, в котором всякое бывает - и полезные сигналы, и помехи, и настоящие прорывы из таких мест, куда лучше не заглядывать даже во сне. Поэтому этом деле нужен присмотр, причем строгий и постоянный.
- Это ещё как? — Антон насторожился. С Ершовым так всегда: он говорил простыми словами, но за ними угадывалась какая-то новая тема, чаще всего неприятная.
- Да ничего интересного, — отмахнулся Семён, но с таким видом, который говорил: «А вот сейчас будет самое интересное». - Сны, они, конечно, наши. Но пространство, где они водятся - общее. И не очень-то контролируемое. Вот им приходится иногда наводить порядок.
— Какой порядок? Кому наводить?
Семён посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, словно решал, сколько можно говорить зеленому новичку. Потом потушил самокрутку, раздавив окурок в пепельнице с особой тщательностью.
— Порядок должен быть везде, даже там, где, казалось бы, царит полный хаос. Поэтому и существуют специальные механизмы, фильтры. Иногда они просто отсекают что-то лишнее, а иногда вообще всё отключают, если сигнал слишком опасен. Цензура, одним словом. Администрация.
Он произнес это слово просто, будто говорил «дворники» или «электрики».
Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он только-только начал привыкать к тому, что кроме обычного мира есть Сумрак, с его законами и обитателями. А теперь выяснялось, что есть еще и этажом выше, или ниже - целая индустрия по обслуживанию человеческого подсознания.
- Но кто они? — спросил он тихо. — Кто они, эти цензоры?
Семён Ершов тяжело поднялся со стула.
- Кто ж их знает, - сказал он с какой-то напускной беспечностью. - Может, специальные Иные. Может, кто постарше. Может, вообще не наши. Но работа у них именно такая: смотреть, чистить, глушить. Чтобы нам, маленьким, спалось спокойнее. А то, не дай бог, приснится кому-то такое, от чего он и проснуться захочет не сразу, или вообще не захочет.
Он потянулся, зевнул.
- Пойду, воздухом подышу. У тебя тут накурено.
И, неспешной, грузноватой походкой, вышел на балкон. Было хорошо видно, как он прислонился к перилам, чиркнул зажигалкой, глядя на спящий двор. Потом Антон отвлекся на то, чтобы долить пива в свой почти пустой стакан. Когда же он снова взглянул на балкон — Семёна там не было. Только легкий дымок таял в свете фонаря, да чуть-чуть ходила на сквозняке балконная дверь.
Антон долго сидел в одиночестве, а потом, машинально убрав со стола, отправился спать. Выпили они порядочно, так что он сразу закрыл глаза, ожидая уже привычного, пустого мрака не-сна. Но на этот раз темнота отступила почти сразу, сменившись знакомой картиной.
Он снова сидел на своей кухне, за столом, и напротив него снова сидел Семён Ершов. Все было точь-в-точь как полчаса назад - та же самокрутка, тот же спокойный, чуть хитроватый прищур глаз напарника.
- Ну что, - сказал Семён, и голос его звучал абсолютно естественно, будто бы он только что не пропадал с балкона двенадцатого этажа. - Доискался? Понимаешь, иногда полезно просто принять правила игры, даже если тебе не показывают свод правил целиком. Особенно в наших краях.
Антон хотел что-то ответить, но во сне разговоры и вопросы показались ему какими-то лишними. Он кивнул, ощущая странное облегчение от отсутствия темноты - и понятного, знакомого сюжета сна.
— Ладно, — Семён вдруг обвел взглядом кухню, и лукаво улыбнулся. — Раз уж это всё равно сон, и администрация от тебя отстала… Давай коньяку твоего выпьем. Я знаю, у тебя там, над вытяжкой, бутылочка припрятана. Хоть во сне бы его попробовал, а то наяву ты всегда какого-то особого случая ждешь.
Во сне это предложение показалось не просто уместным, а единственно верным. Антон встал, достав с верхней полки запыленную, нераспакованную бутылку коньяка с армянскими буквами на этикетке. Нашел две сравнительно чистые стопки, смыл с них пыль. Они налили, не чокаясь, выпили. Напиток обжег горло теплой, душистой волной, и это ощущение было на удивление ярким и настоящим.
- Ничего так, - оценивающе хмыкнул Семён, разглядывая остатки жидкости в стопке. - Жаль, не допьем.
Картина кухни после этих слов начала терять четкость. Контуры стола, бутылки, лица Семёна поплыли, как будто кто-то плеснул воды на акварельный рисунок. Все растворилось в теплой, мягкой темноте, унося с собой и вкус коньяка, и чувство покоя и хорошей компании.
Антон проснулся с ясной головой и привычным ощущением хорошей ночи, в которой, кажется, что-то все-таки было во сне. Он потянулся, встал и вышел на кухню, чтобы поставить чайник.
И замер.
На столе, рядом с немытой пепельницей и пустыми бутылками из-под пива, стояла та самая, ранее нераспакованная бутылка армянского коньяка. Пленка с горлышка была снята, пробка вынута и лежала рядом. В бутылке не хватало примерно половины. В воздухе слабо, но недвусмысленно висел терпкий, конфетный запах...
Мир внутри пельменя
Столовая в соседнем здании была местом не столько для еды, сколько для наблюдений. Там царила своя, особая метафизика - запах дешевого масла, стук посуды, вечное полумрачное освещение и тихое отчаяние людей, выбирающих между макаронами по-флотски и сосисками в тесте: оба блюда были хуже. Антон следовал за Еленой, которая шла по залу с видом исследователя, вынужденного спускаться в не самую приятную, но необходимую для торжества науки и прогресса каверну.
У раздачи Елена нахмурилась, разглядывая алюминиевые баки.
- Опять кисель, - сказала она без эмоций, но Антон уловил в её голосе то же раздражение, с каким она говорила о неаккуратной работе в Сумраке. - Бери пельмени. Фокус покажу.
Они сели за липкий стол. Антон покорно ковырял вилкой в тарелке, пока Елена, не притронувшись к еде, не произнесла тихо, глядя куда-то поверх его головы:
- Видишь этот пельмень? От меня он правее, с чуть надорванным краешком теста.
Антон посмотрел. Среди десятка одинаково разваренных изделий один и вправду выделялся какой-то непонятной кривизной, будто его лепили второпях или в задумчивости.
- Внутри пельменя, - продолжала Елена тем же ровным, тоном опытного инструктора, - спрятан целый мир. Вселенная. Со своими галактиками, законами физики и разумными существами, которые тоже ходят в свои столовые и норовят забрать побольше хлеба. Он почти идентичен нашему, но отличается одной-двумя фундаментальными константами. Скоростью света. Или гравитационной постоянной. Или тем, что у них сегодня вместо киселя дают компот.
- Зачем он тут? - спросил Антон, чувствуя, как привычный зал столовой начинает приобретать нездоровый размах большого адронного коллайдера.
- Это женская магия, - пожала плечами Елена. - Древняя, домашняя, незаметная. Мало ли, что понадобится слегка поменять. Ты же читал про взмах крыла бабочки? Главное - не раскуси такой пельмень случайно.
- Что будет?
- Мир изнутри выльется наружу. И тихонько подменит собой наш кусочек реальности, исправив в нём как раз ту самую константу, которая в нём была иной. Никто ничего не заметит. Просто в какой-то момент окажется, что в этой столовой сегодня, с самого утра, подавали компот. И все будут в этом уверены, кроме нас с тобой. Конечно, если ты его раскусишь сознательно.
Она аккуратно накрыла указанный пельмень своей ложкой и подвинула тарелку к Антону.
- Попробуй. Только аккуратно! Почувствуй вкус иного мироустройства.
Повинуясь спокойному тону Елены, Антон взял пельмень вилкой, поднёс ко рту и надкусил. Тесто поддалось мягко, почти беззвучно, фарш оказался обычным на вкус. Ничего не произошло. Он проглотил клочок теста с мясом и посмотрел на Елену. Та кивнула в сторону раздачи.
Пожилая женщина за прилавком, минуту назад наполнявшая киселём стаканы, теперь с тем же автоматизмом разливала по ним вишнёвый компот, в котором плавали ягоды. И на табличке над бачком чёрным по белому было выведено: «КОМПОТ». Антон оглядел зал. Никто не проявлял ни малейшего удивления. Даже он сам через минуту уже с трудом мог вспомнить, был ли здесь сегодня кисель. Казалось, что компот подавался здесь с момента основания Москвы.
Потрясённый размахом такого колдовства, Антон машинально взял с тарелки ещё один пельмень, уже не глядя, и отправил в рот. Он раскусил его, прежде чем осознал, что сделал.
Ничего не произошло. Ни вздоха, ни хруста иных миров. Просто еле уловимый вкус говядины, лука и чёрного перца. Пельмени в этой столовой всегда были так себе.
— Наелся? — спросила Елена, вставая. — Пора в офис.
Они шли обратно молча. Антон пытался осмыслить увиденное, но мысли упорно ускользали, как вода сквозь пальцы. В офисе их встретил Шимон Руфимский.
Он стоял у окна, высокий, чуть сутулый, с тонкими, нервными пальцами пианиста, которые сейчас были сцеплены за спиной. Его интеллигентное, худощавое лицо с тёмными, внимательными глазами обычно было исполнено сосредоточенной одухотворённости. Сейчас же на нём лежала печать мрачного и глубокого разочарования. Он молча смотрел на Антона, не на Елену, именно на Антона, и этот взгляд был тяжелее любого выговора. Потом он медленно покачал головой.
- Эх, — произнёс Шимон, и в голосе его чувствовалсь вся скорбь его древного народа. - Ну и шлимазл же ты, Антоха. Вот почему из всех пельменей в вашей тошниловке тебе попался именно этот?
Памятник
Прямо посреди главной площади маленького городка, между покосившейся лавочкой и киоском «Журналы и газеты», вырос рунный камень. Не упал с неба, не вывалился из проезжающего мимо грузовика - именно вырос, будто пророс за ночь сквозь асфальт. Он был чуть выше человеческого роста, угловатый, темно-серый, и на его отполированной временем поверхности отчётливо светились руны. Эти руны отлично читались даже днём, а образуемая ими надпись, если переводить её суть, была откровенно неприличной и оскорбляющей сразу несколько рас, видов и философских концепций.
Антон Бородецкий, стоя перед камнем, уже третий час пытался сделать с ним что-нибудь. Он испробовал стандартные формулы рассеивания, концентрированные пожелания возврата в небытие, даже пытался мысленно вдавить камень обратно в землю. Камень не реагировал. Он стоял и мерзко светясь, привлекая любопытные, а иногда и возмущённые взгляды горожан. Уровень владения обитателей городка древнеаккадским явно превышал средние показатели по стране.
Семён Ершов, его напарник и учитель, был вторым номером и работал с публикой. Он стоял в стороне, курил и время от времени делал лёгкие, почти незаметные пассы, отводя глаза прохожих. Судя по всему, ему было очень, очень скучно.
- Ну что, юный гений? - спросил он наконец, подходя. - Или будем тут до скончания века стоять, и мешать приобретению гражданами журналов и газет?
- Он не поддаётся, - сквозь зубы процедил Антон. - Никак. Как-то очень хорошо он засел в реальности. Может, вызвать подкрепление? Спецов по аномалиям?
- Спецы по аномалиям, - флегматично повторил Семён, окидывая камень оценивающим взглядом. - Они ещё неделю инструменты собирать будут, а копролит этот тут уже примелькался. Нет, надо проще.
Он затянулся, медленно выпустил дым и начал копаться в своей потрёпанной сумке, откуда вскоре появилась обычная табличка из пластика, на которой было выведено белыми буквами по красному фону: «СЛАВА ТРУДУ». Семён прищурился и с силой приложил табличку к гладкой поверхности камня прямо поверх светящихся рун. Табличка сразу прилипла, будто её всегда там держал невидимый гвоздь. Мерзкий зелёный свет камня несколько раз обиженно мигнул и погас.
- Вот, - сказал Семён, отряхивая руки. - Готово. Памятник трудовой доблести. Стела.
Антон уставился на него с изумлением.
- И это всё?
- А что? Эффективно. Я, конечно, не силён в художестве, - с лёгкой грустью добавил Семён, разглядывая своё творение. - А то бы изваял вариацию на тему абстрактной скульптуры. Например, «Дружба ста девяносто четырёх народов». Но и так сойдёт.
Он был прав. Горожане, ещё минуту назад косившиеся на странный светящийся булыжник, теперь, проходя мимо, вообще перестали на него смотреть. Никто даже не задался вопросом, откуда на площади взялся новый памятник. Аномальный рунный камень стал частью пейзажа - такой же неотъемлемой, скучной и не заслуживающей внимания, как урна или фонарный столб.
- Народ, - философски заметил Семён, наблюдая за потоком людей, - уже привык. Глаз у них замылился. Всё, что пахнет казёнщиной или пропагандой, сознание автоматически отсекает, как помеху. Самая надёжная защита! Ну, теперь дело за тобой.
- Что за дело? - насторожился Антон.
- К утру надо задним числом оформить пояснительную записку и включить этот объект в реестр Минкульта, как вновь выявленный памятник монументального искусства местного значения. И чтоб как народное творчество прошёл - закорючки эти вроде местные. Вон как жители бойко их читают! Форма стандартная, можешь взять за образец отчёт по происшествию в Истре - мы там в прошлом месяце «авангардный памятник эпохи развитого застоя» регистрировали.
Они собрали вещи. Уходя с площади, Антон на мгновение остановился и окинул взглядом её просторы, купающиеся в лучах заходящего солнца.
Теперь, со своим новым восприятием, он видел всё. Не только камень-стелу. В дальнем углу, у забора автостанции, под надписью ЦВЕТМЕТ лежали грубые, оплавленные обломки чего-то явно не земного и разбившегося при падении. Рядом с давно пересохшим фонтаном стояли ещё три рунических камня, поменьше, заботливо обложенные муниципальными клумбами с увядшей петунией. У входа в горсад возвышалась античная мраморная статуя незнакомого Антону бога или героя, на которую кто-то напялил ватник и водрузил на голову будёновку.
А по площади ходили люди. Мимо обломков летательного аппарата, мимо камней, мимо статуи. Шли по делам, просто гуляли, вели за руки детей. И не видели ничего. Их взгляды скользили по всему потустороннему богатству, не задерживаясь. В конце концов, что может быть скучнее стелы, посвященной подвигам трудовой доблести?
Семён тронул ученика за локоть.
— Идём, Антоха. Тебе ещё отчёт сегодня писать.
Запрет
Весна в том году выдалась бурной и капризной, и вместе с подснежниками в Управлении расцвела и другая активность. Соседний отдел, занимавшийся, если верить табличке на двери, «Вопросами гармонизации и предупреждением диссонансов», внезапно начал плодоносить странными циркулярами, появлявшимися на доске объявлений с пугающей регулярностью.
Сначала они запретили выставление на рабочий стол фотографий домашних животных, мотивируя это "риском непредсказуемых анималистических разонансов". Потом ввели квоту на использование синих чернил по средам. Затем последовал строгий запрет на свист в коридорах, даже тихий и мелодичный, под предлогом «возможного призыва внеформатных сущностей». Впрочем, через какое-то время циркуляр поменялся - теперь свист угрожал "неконтролируемой редукцией ликвидности.".
Антон Бородецкий, сталкиваясь с каждым новым абсурдным предписанием, всё больше закипал праведным гневом угнетаемого низового сотрудника.
- Да они с ума сошли! - бушевал он в кабинете, размахивая очередным шедевром бюрократической мысли, запрещавшим класть сахар в чай левой рукой. - Это же идиотизм в чистом виде! На что они тратят рабочее время?
Елена, не отрываясь от составления отчёта, лишь вздыхала.
- Успокойся, Антон. Они так каждую весну. Снеготаяние, видимо, влияет. Или авитаминоз. Пройдёт.
Семён Ершов и вовсе отнесся ко всей ситуации с подозрительным равнодушием.
- Не мешай естественным процессам, - приговаривал он, попивая чай, в который, кстати, сыпал сахар обеими руками, и безмятежно глядя на сердитого Антона. - Интересно же, до чего они дойдут в этом году. Вот в позапрошлом сезоне...
Но запреты множились, как грибы после дождя. Особенно досталось дресс-коду. Под раздачу попали цветные рубашки (провоцируют хроматический дисбаланс), бейсболки (создают нежелательные теневые поля), и, почему-то, носки в полоску (внятных объяснений не последовало).
И вот, в один из уже почти летних дней, когда воздух за окном гудел от тепла, Антон явился на работу в разрешенной белой рубашке, в знак молчаливого протеста водрузив на голову поношенную ушанку с оттопыренными ушами. Он уже научился так же спокойно, как и опытные коллеги, реагировать на непонятные запреты, и внутренне был готов к новому витку безумия, к новому циркуляру.
Однако на доске объявлений царила непривычная пустота. Все старые директивы куда-то пропали. Возле дверей злополучного отдела не толпились, как обычно, озадаченные сотрудники. Дверь была закрыта. На ней, аккуратно приклеенный скотчем, висел лист А4.
Антон подошёл ближе. На листе, отпечатанном тем же шрифтом, что и все предыдущие запретительные документы, значилось:
ЦИРКУЛЯР № 1587-И
В целях достижения полной гармонизации и предупреждения диссонансов, отделу "Вопросы гармонизации и предупреждения диссонансов" ЗАПРЕЩАЕТСЯ осуществлять какую-либо деятельность, включая предложение, обсуждение и распространение запретительных циркуляров, до выяснения обстоятельств и проведения внутреннего аудита. Все предыдущие инициативы отдела аннулируются.
Под документом красовалась уже знакомая круглая печать и размашистая подпись начальника отдела.
Антон замер, пытаясь осмыслить увиденное. "Вопросы гармонизации" всё-таки достигли триумфа, добившись абсолютной бюрократической сингулярности. Энергия запретов, которая питала отдел, в своём неудержимом стремлении к безупречному контролю наконец добралась до собственного источника. Она запретила запрещать, достигнув таким образом состояния идеальной, мёртвой гармонии. И полного предупреждения диссонансов.
Тихий смешок заставил его обернуться. На лестничной площадке напротив дверей отдела, в прохладной тени огромного кадочного фикуса, стоял Семён Ершов. На нём была ослепительно яркая гавайская рубашка с пышными орхидеями, на голове - потрёпанная бейсболка с неизвестным логотипом. Он курил, опёршись о перила, и его лицо озаряла широкая, желтозубая и наполненная тихим торжеством улыбка садовника, наблюдающего, как причудливый сорняк, который он терпеливо выращивал, наконец-то вытянулся, зацвёл и тут же рухнул, отравившись собственным ядом.
Они молча постояли так некоторое время: Антон перед запечатанной дверью, Семён в тени фикуса. Ничего не нужно было говорить. Весеннее обострение закончилось. Наступило лето.
Не тот кто надо
Соседи у Антона Бородецкого были, кажется, из породы тех существ, для которых ночь - единственное подходящее время для жизни. За стеной, отделявшей его спальню от квартиры слева, примерно с полуночи начиналось перемещение мебели, глухие удары, похожие на падение тяжёлых предметов, и музыка, причем совсем не такая, которую слушают уважающие себя маги. Антон уже пробовал говорить с ними, пробовал не говорить, пробовал беруши и контратаку промышленным шумом - не помогало ровным счётом ничего.
- Опять, - сказал он утром в офисе, опускаясь на стул с видом человека, третьи сутки путешествующего в товарном вагоне. - Всю ночь куролесили. Я уже их друзей по голосам различаю. У них там, кажется, часовой пояс другой. Локальная аномалия, бодрое утро каждую полночь.
Семён Ершов, разбиравший какие-то бумаги, поднял на него сочувственный взгляд. Сочувствие наставника было неподдельным, суровым, прошедшим огонь, воду и бесчисленные жалобы на коммунальное несовершенство бытия.
- Соседи, - констатировал он с ёмкой интонацией человека, который знает о соседях всё и даже немного больше, чем следовало бы. - Случаются в нашей жизни и соседи.
Елена, не отрываясь от монитора, покрутила рукой в воздухе, выразив этим жестом полный спектр приличествующих случаю эмоций - от вежливого соболезнования до принятия неизбежного зла.
Антон ещё несколько дней приходил на работу с тёмными кругами под глазами, пил кофе литрами и клевал носом над отчётами. Коллеги относились к его состоянию с граничащей с фатализмом терпимостью. Семён иногда подливал ему чай покрепче, Елена молча пододвигала печенье. Увы, перед буйными соседями бывают бессильны даже опытные чародеи.
Но в пятницу Антон явился в офис другим человеком. Выспавшийся, свежий, с просветлённым лицом и той чуть виноватой улыбкой человека, решившего наконец проблему, которую можно было решить и раньше.
- Всё, - объявил он, снимая куртку и вешая её на спинку стула. - Тишина. Вчера спал как младенец.
- Соседи переехали? - без особого интереса спросил Семён.
- Нет, - мотнул головой Антон. - Сидят тихо. Я пожаловался.
- Участковому? - уточнила Елена, наливая в кружку чай
Антон посмотрел на неё давно отрепетированным взглядом человека, владеющего тайной. Первый раз за все время своей работы магом ему представился случай так посмотреть на коллег, и теперь главное было не испортить момент.
- Куда надо, - ответил он просто.
Слово, произнесённое Антоном, вошло в неторопливый офисный быт, как камешек в шестерёнки часового механизма - и мгновенно застопорило их вращение. Елена, обычно невозмутимая и собранная, вместо того чтобы поставить чашку на блюдце, с силой поставила её прямо на стол. Коричневое пятно расползалось по белой бумаге, поглощая строки отчётов, таблицы, подписи, а Елена смотрела на это с каким-то отстранённым интересом, не делая ни малейшей попытки как-то прекратить порчу документов.
Семён Ершов, затягивавшийся своей бесконечной самокруткой, вдруг издал странный горловой звук. Дым, который должен был растаять в воздухе, судя по всему, пошёл не туда. Семён поперхнулся, хрипло, с присвистом пытаясь отдышаться. Лицо его приобрело багровый оттенок.
Антон растерянно переводил взгляд с одного на другого.
-Что? - спросил он. - Я что-то не то сделал?
Семён наконец прокашлялся, вытер глаза и посмотрел на Антона очень странно: одновременно с восхищением и ужасом.
-Куда надо, - повторил он осипшим голосом. - Ну ничего себе. А ты умеешь решать проблемы, Антон. Это я признаю.
Елена, так и не промокнув отчёт, весомо кивнула.
- Я не понимаю, - признался Антон. - Это плохо? Мне не стоило туда обращаться?
Семён и Елена переглянулись. Между ними произошёл быстрый, беззвучный обмен информацией, доступный только людям, проработавших бок о бок много лет.
- Не то чтобы плохо, - осторожно начал Семён. - Просто туда обращаются в исключительных случаях. А исключительность, знаешь ли, понятие дискусионное. Твои соседи шумели, но до степени исключительности они, положа руку на сердце, не дотягивали. И теперь… - он замялся, подбирая слова. - Теперь у них будут некоторые сложности. И у тебя, возможно, тоже. Не прямо сейчас, но в перспективе. Запрос твой, знаешь ли, не той конторе выставили.
Антон побледнел.
- Но я же не знал! - воскликнул он. - Откуда мне было знать?
- В том-то и дело, - вздохнул Семён, - что ты не знал. И слава богу, что не знал. Потому что есть такие инстанции, куда жаловаться категорически не следует. А ты, Антон, - Семён посмотрел на него с неожиданной теплотой, - ты пожаловался всего лишь куда надо. Это можно пережить. Это мы как-нибудь утрясём.
Он сделал паузу, и вдруг скорчил скорбное лицо человека, вспоминающего что-то по-настоящему страшное.
- А вот куда не надо - туда уже совсем нельзя. Даже думать об этом не надо. Ни по делу, ни без дела. Так что даже хорошо, что ты не знаешь. Оставайся пока относительно этого в счастливом неведении.
Елена снова кивнула, подтверждая озвученную информацию. Антон сидел, пытаясь осознать масштаб пропасти, по краю которой он только что проскакал весёлым зайчиком. Ему показалось, будто где-то очень далеко, на самом пределе слышимости, хлопнула тяжёлая, обитая железом дверь.
- Ладно, - сказал Семён, отодвигая пепельницу и окончательно приобретая свой обычный, семёновский цвет. - Будем считать это учебной тревогой. Первый раз - прощается. Но на будущее, Антон: прежде чем жаловаться куда-либо, хотя бы намекни нам. Моргни, что ли. Мы же за тебя горой.
Антон судорожно изобразил понимание и готовность сотрудничать. Елена наконец промокнула отчёт салфеткой, и это простое, успокаивающее движение словно вернуло офисным будням их обычные плавность и безопасность. Камешек выпал из шестерёнок, и они закрутились вновь.
Вернувшись вечером домой, Антон долго сидел на кухне, прислушиваясь к тишине. Он поужинал, полистал книгу, побродил по комнатам, дождавшись полуночи, но тишина держалась, плотная и нерушимая, как бетонная стена. Соседи молчали.
Улегшись на кровать, он завернулся с головой в одеяло и долго вглядывался в темноту перед закрытыми веками. Мысли крутились вокруг сегодняшнего разговора в офисе и судьбы шумных соседей. Сейчас ему правда казалось, что случай с ними не такой исключительный. Сон подкрался незаметно, обволакивая сознание мягкой, тёплой пеленой. И когда Антон уже почти провалился в него, сквозь дремоту пробился звук.
Сначала послышался глухой, едва различимый стук. Потом шаги. Потом топот, приглушённый смех и знакомое "туц-туц" недостойной мага музыки, от которой у него раньше начинало ныть всё, что не начинало болеть.
Антон открыл глаза и уставился в потолок. За стеной куролесили соседи. Жили, двигали мебель, громко разговаривали. В этом шуме, таком привычном и долгожданном, не было ничего угрожающего. Кажется, шум даже убаюкивал. Засыпая под привычный аккомпанемент, Антон радовался тому, что где надо всё-таки разбираются как положено, а наказывают - кого попало.

Маршрутка
Ноябрь в этом году выдался снежным до неприличия - таким, когда снег валит сплошной пеленой, густой и белый, как парное молоко, и в этой белизне тонут дома, фонари, машины, вся реальность. Город исчезает. Ты идешь по тротуару, который должен быть здесь, потому что ты ходишь по нему каждый день, но не видишь ни его краев, ни домов по бокам, только белая круговерть и редкие, расплывчатые пятна фонарей, еле-еле угадывающиеся где-то там, в молоке.
Антон Бородецкий сидел на последнем сиденье припозднившейся маршрутки и чувствовал, как усталость разливается по телу тяжелым теплом. Неделя работы по такому снегопаду полностью его вымотала. Он смотрел в запотевшее окно, за которым не было видно ровным счетом ничего, кроме белой мути, и постепенно проваливался в дрему.
В маршрутке было тепло, даже душно. Конденсат стекал по стеклам тонкими струйками, с шипением оседал на обогревателях. Несколько пассажиров дремали, уткнувшись в воротники. Кто-то слушал музыку в наушниках, и сквозь тишину салона пробивалось тонкое, призрачное пиликанье. Антон поймал себя на том, что глаза слипаются, и время течёт медленно и вязко, отставая даже от снега за окном.
Мысль о том, что можно заснуть и проехать свою остановку, почему-то его совсем не беспокоила. Маршрутка дойдет до конечной, там он выйдет, разберется. Водитель, мелькнуло в голове, довезет. Есть же какой-то минимальный уровень доверия к миру? Кто-то же ведет эту машину, кто-то знает дорогу, кто-то выведет всех к свету, к людям, к дому. Он закрыл глаза. Антон плыл где-то на грани яви и забытья, слышал сквозь сон редкие покашливания, шорох шин по снежной каше, и ему было хорошо и спокойно, как бывает только в детстве, когда тебя везут домой взрослые и тебе не нужно ни о чем думать.
Резкий хлопок по стеклу заставил его вздрогнуть и открыть глаза. Сердце на миг остановилось, потом забилось часто-часто. В окне, прямо перед его лицом, по стеклу сползал снежок, размазываясь по мутной поверхности. Маршрутка никуда не ехала. Антон моргнул, пытаясь сообразить, что происходит, где он, кто мог кинуть снежок в окно. Он машинально двинулся к выходу, и тут же его взгляд упал на человека, занимающего одно из сидений.
Тот спал. Обычный мужчина, завсегдатай ночных маршруток: в сбившемся набок дешевом костюме, с аккуратным зачесом, прикрывающим лысину. Спал крепко, откинув голову назад, и слегка похрапывал. В его пухлом лице тоже угадывалось что-то детское. Проскочив мимо товарища по транспортному сну, Антон шагнул из маршрутки прямо в снежную круговерть. Холод ударил в лицо, снег мгновенно залепил глаза, но он успел заметить, как дверь за ним сразу закрылась.
- Но в салоне же никого не было? - подумал Антон. И тут же из метели проступила знакомая фигура.
Елена. Она стояла, отряхивая руки от снега, и лицо у нее было такое, какое Антон видел редко - крайне раздосадованное, почти злое. Она недовольно смотрела на него, не замечая на маршрутку, которая уже тяжело заурчала мотором.
- С ума сошел? - спросила она вместо приветствия. - Совсем уже? У меня тожн смена, между прочим. Делать мне больше нечего, кроме как практикантов спасать!
Антон открыл рот, чтобы объяснится, или спросить, или хотя бы поздороваться и поблагодарить Елену за спасение - непонятно пока, от чего - но она уже развернулась, бросив через плечо:
- Нечего на маршрутках уезжать за конечную остановку! На всю жизнь бы там наездился, если бы не я.
- Елена, подожди! - крикнул Антон, но ее уже поглотила снежная пелена. Она растворилась в снегу, как будто ничего тут и не было. А в следующую секунду за спиной ещё раз хлопнула дверь, и маршрутка, взвизгнув покрышками, уехала в никуда. Красные габаритные огни мелькнули в белой мгле, уменьшились и погасли, будто их выключили.
Антон остался один на обочине, посреди белого, вязкого, непроглядного ничего. Снег падал и падал, густой и бесконечный. Город всё-таки исчез. Не было домов, не было огней, не было слышно машин. Только белая пелена и пробирающийся под куртку холод. Он постоял еще минуту, пытаясь сообразить, где находится, в какую сторону идти, но понял только, что совершенно не понимает, куда его привезла маршрутка и почему она здесь остановилась. И тогда, повинуясь какому-то внутреннему чувству, он пошел прямо, наугад, проваливаясь в снег.
Через полчаса блужданий он вышел к своему дому. Город вернулся на место, когда Антон ступил под козырек подъезда. Он устало поднялся к себе, долго грел руки под горячей водой, пил чай и все думал о том, что случилось. О спящем пассажире. О словах Елены. Куда уехала та маршрутка? Что там - за конечно остановкой?
Следующим вечером, продрогнув до костей после беспокойной ночи и короткой смены, он снова стоял на той же остановке. Снег шел, не переставая. Он падал и падал, такой же густой, такой же бесконечный, как вчера, как позавчера, как всегда. Город снова тонул в снегу, терял очертания, становился призрачным и ненадежным. Редкие машины глубоководными рыбами проплывали в белой мгле и исчезали, не оставляя следа.
И тут он увидел маршрутку. Она медленно вырулила из снегопада, будто материализуясь из небытия, и приближалась к остановке. Антон вгляделся в салон, пытаясь оценить количество пассажиров.
В салоне не было никого. Тёмные, засиженные сиденья, брошенные газеты на полу, одинокий стаканчик из-под кофе. Пусто. Но водитель был виден хорошо, даже слишком хорошо. Лобовое стекло перед ним, чистое и прозрачное, не успело запотеть или покрыться наледью, только тонкая паутина трещины пересекала его от края до края. Сквозь это чистое стекло, сквозь трещину, сквозь падающий снег Антон разглядел бледное пухлое лицо, пустые глаза, смотревшие прямо перед собой, не мигая. Мужчина не поворачивал головы, не смотрел по сторонам. Сбившийся набок дешёвый костюм. Аккуратный зачёс, прикрывающий лысину. Он просто сидел и вёл машину куда-то, куда вёл её уже много часов или дней.
Маршрутка проехала мимо остановки, даже не притормозив. Антон смотрел на неё, пока она медленно, величественно таяла в снежной пелене. Там, куда она ушла, не было ничего — ни домов, ни огней, ни города. Только белая, бесконечная пустота, в которой исчезает все, что не получилось вовремя разбудить.