---

"Как я встретил свою мать, или особенности национальной конвергенции."
Алексей Демидов

Яичница шипела на сковороде. Муж, Игорёша, сидел напротив за кухонным столом, листая новости в телефоне. Яндекс-колонка наполняла комнату иностранным пением с гитарами, трубами и ревущим пианино. Это был наш обычный быт в обычной квартире на окраине Екатеринбурга. Обыденность складывалась из деталей: фикус на холодильнике, треснувшая кружка с надписью «Счастье рядом», стопка журналов из Анапы за 2007 год и старый отрывной календарь. Квартира досталась нам от моих покойных родителей, Алексея и Марии Исаевых. Я их единственная дочь, и меня обычно звали Улей.

Игорёша поднял глаза от тарелки с кашей, которую я уже подала.

 – Соль, – сказал он. – Ты опять пересолила.

 Я поклялась не повторять ошибку, но взгляд упал на сковороду, и соль вдруг показалась мне не белыми кристаллами, а мелкими кубами, выстроенными в решётку. В голове вспыхнула формула NaCl, но, если заместить ионную связь на водородную в среде с pH 7,4, получится осмотический шок для клеточных мембран. Откуда это? Я ведь не химик, я работаю в маленьком агентстве недвижимости. Мысль была холодной и чёткой. Я тряхнула головой, решив, что просто переутомилась.

После завтрака я ушла в спальню за сумкой. Телефон на тумбочке моргнул зелёным. Одно сообщение от некой «Танюши Сорокиной» без аватара. Сердце, никогда не пропускавшее ударов, вдруг сбилось с ритма.

 «Сонечка, вернись!»

 Я прочитала раз, второй, третий. Пальцы онемели. Кто такая Соня? И почему «вернись»? Это звучало так, будто меня ждали в другом месте. Но я Ульяна, у меня есть паспорт, прописка, ипотека и муж, который сейчас на кухне. Я никуда не уходила. Хотела позвать Игоря, но язык прилип к нёбу. Я стёрла сообщение и, несмотря на тревогу, постаралась забыть о нём. Кто-то ошибся номером. Но покоя не было.

Когда я вышла из спальни, Игорёша уже стоял в прихожей в пальто. Он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри, но сегодня она показалась нанесённой поверх старой штукатурки.

Он ушёл, и телефон в кармане куртки снова зажужжал. Я достала его. Экран горел голубым, и на нём прорастали новые сообщения.

 «Сонечка, дорогая моя женщина! Мы больше всего на свете ждём именно вас. Зачем вы покинули нас в 1987? Наш НИИ "Щерябово" покидают последние умы страны. Я прошу вас, возвращайтесь! Я готова отдать всё за ваше возвращение. Прошу вас!»

 Тоска разлилась внутри, чужая, впрыснутая вместе с этим текстом. Слово «женщина» резануло, но одновременно отозвалось теплотой. Пальцы сами забегали по клавиатуре.

 Ответ пришёл мгновенно. Сначала системное уведомление: «Запрос на переписку принят. Можете начать беседу.» А затем:

 «Вы — София Александровна Эрнст, заслуженный деятель нашего НИИ. Совсем ничего не помните? Мы скучаем по вам, потому что ваш уход в 1987 году очень сильно выбил нас из колеи.»

 Я снова написала:

 «Совсем не помню. Простите, что бросила вас, я не могла знать, что у меня случится амнезия. Но сейчас у меня совсем другая жизнь.»

 Ответ пришёл словно его ждали:

 «Мы растворим твоего мужа. Всё будет замечательно. Возвращайся, исследования не ждут.»

 Растворим. Это слово пахло формалином и гидроксидом натрия, хотя я никогда никого не растворяла, разве что в сериалах видела. Почему они угрожают Игорю? Я хотела написать «не трогайте его», но вместо этого вырвалось:

 «Не кладите меня в больницу, мне так хорошо в новом мире.»

 Я не знала, откуда эта фраза. Она пришла автоматически.

 «Мы не будем, просто возвращайся к исследованиям. Нам без тебя не хватает материала.»

 Я решила прекратить этот цирк и немного подыграть:

 «Танечка, примите свою утрату. Меня больше нет.»

 Сразу пришёл ответ:

 «Почему вы так говорите? Что случилось?»

 Я растерялась. Вы сами мне пишете, а теперь спрашиваете?

Телефон всё вибрировал, сыпались новые сообщения:

 «Вы — София Александровна Эрнст. Ульяна Исаева — это prosopon, маска, которую Константин наложил, чтобы спрятать вас после того, как Леонид был повреждён. Но он не повреждён. Он ждёт. Он вырос, Соня, ему уже сорок. Он жаждет встречи с матерью.»

Я сглотнула. Сорок лет. Столько же, сколько прошло с моего ухода. Значит, Леонид уже не малыш. А 40летний мужчина, я не должна его бросать на произвол судьбы.

Внутри что-то надломилось. Prosopon – маска Ульяны – дала трещину. Я больше не могла притворяться. Это должно быть и правда мой сын. Мне необходимо во всём разобраться. Дальше всё произошло на автомате: я получила последние сообщения с местом и временем встречи с Татьяной, надела куртку, взяла с тумбы ключи и спустилась к своей белой «Ладе Гранте».

Сев за руль, я долго сидела в тишине. Только гул мотора сопровождал тревогу. Я ждала очередной вибрации – может, кто-то напишет, что это глупый пранк, – но тщетно. Ничего. На часах уже около десяти утра. Сквозь одинаковые дворы, скомканные перекрёстки и угловатые улицы Ёбурга я выехала в Свердловскую область. Пункт назначения – Сысерть.

Какого хуя я вообще это делаю? Почему странное чувство заставляет действовать на автомате? Что за хуйня происходит? Моя жизнь рушится, сейчас я опоздаю на работу, меня уволят. Зато тупорылые школьники будут гоготать, встретив меня в Сысерти. Может, меня просто изобьют. Или изнасилуют.

Я резко выкрутила руль влево, пытаясь развернуться и уехать обратно, к дому, к Игорю, к своей нормальной жизни. Но руль вдруг стал тяжёлым, словно его кто-то держал изнутри. Я нажала на тормоз – нога не подчинилась, вместо этого она сама перенеслась на газ, и машина прибавила скорость, выпрямляясь на трассе.

 – Что за херня? – закричала я в пустоту салона. – Остановись, дура!

 Но руки держали руль с мёртвой хваткой, а тело продолжало вести машину вперёд.

Я судорожно потянулась к телефону, лежащему на пассажирском сиденье. Пальцы сами нашли номер Игоря – первый в списке. Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Потом его голос, достаточно обеспокоенный:

 – Уль? Ты где? Я звонил, ты не брала трубку…

 – Игорёша, – выдохнула я, чувствуя, как горло сжимается от слёз. – Забери меня, пожалуйста. Я не знаю, куда я еду, я не могу остановиться, мне страшно…

 – Что? Ульяна, ты где? Я сейчас выезжаю, скажи адрес!

 – Я… я не знаю… Сысерть, какая-то школа, но я не могу… – я захлебнулась рыданиями. – Она заставляет меня, я не могу…

 – Кто? Уль, ты пьяна? Ты где?

 – Игорь, я люблю тебя, прости меня, я… – начала я, но в трубке что-то хрустнуло, и голос мужа оборвался. Я посмотрела на экран – связь прервалась. И в ту же секунду на нём высветилось новое сообщение, пришедшее от неизвестного номера: «Возвращайся, исследования не ждут.»

Я закричала. Голос сорвался, и в горле образовался ком, будто я проглотила наждак. Кулаки онемели от ударов по рулю, но я не чувствовала боли – только глухую вибрацию, уходящую в плечи. В груди разрастался холод, не похожий на страх. Он был плотным, как желе, и тянул вниз, к животу, где пульсировала тупая, ноющая пустота. Я забила кулаками по рулю, царапая кожу обода. Но машина продолжала ехать вперёд, а мои руки сжимали руль так, будто это было единственное спасение.

Всё это крутилось в голове, но на тело мысли не влияли. Сколько бы я ни убеждала себя, что это розыгрыш, моё тело непоколебимо вело машину вперёд. Моментами я не узнавала себя в зеркале: лицо искажалось в странную гримасу неописуемой уродливости. Я чувствовала, что теряю свою суть. Может, я и правда больше не Ульяна?

От этой мысли хотелось плакать, остановить чёртов автомобиль и разрыдаться. Но лицо оставалось неподвижным, а руки с автоматической точностью прибавляли скорость и выруливали на нужное шоссе.

Где-то ближе к обеду я добралась до места. Меня встретило старое здание, похожее на трёхэтажную советскую школу или больницу. Скорее медучреждение, но вокруг ни души, да и само оно стояло в отдалении от Сысерти, на дороге в соседнее село. Окна закрыты железным профнастилом – странно. Стены поражали обшарпанностью: кое-где сохранились куски облупившейся белой краски, но в основном серая, тоскливая штукатурка. У входных дверей я заметила старый домофон с надписью «Маяк-1», а над ним выцветшую табличку «СОШ 13». Всё ясно. Это просто старая школа, окна забили от вандалов, муниципальная заброшка. А всё подстроили школьники. Розыгрыш.

Эту складную цепочку рассуждений прервал женский голос. Пока я разглядывала табличку, сзади подошла пожилая женщина в лабораторном халате, небольшого роста. Губы подчёркнуты чёрным блеском, на голове причёска «Аврора» – короткая чёлка спереди и длинные тёмные пряди сзади.

 – Ну что, Соня, как добрались? – спросила она.

 – Вроде нормально, – замешкавшись, ответила я.

 – Проходи, наше НИИ – твой дом.

Она подошла к домофону, нажала 4-2-5-0, и дверь открылась.

Мы вошли. Я сделала шаг, и вдруг мне показалось, что пол под ногами чуть прогнулся – не провалился, а именно прогнулся, как живая плоть. Я замерла, но Татьяна шла дальше, не оборачиваясь. Я тряхнула головой – показалось. Но в груди, там, где холод уже пустил корни, что-то дрогнуло, будто узнало этот запах – озона, старой бумаги и ещё чего-то тёплого, почти телесного. Запах хлорки ударил в нос так резко, что защипало глаза. Я рефлекторно сделала шаг назад, но ноги не слушались – они сами переступили порог. Пол под подошвами казался липким, хотя визуально был чистым. Кожа на руках покрылась мурашками, и я поняла, что в здании холодно, намного холоднее, чем снаружи. Или это был холод, идущий изнутри меня.

Внутри меня встретил на удивление современный, хорошо оснащённый комплекс, похожий на новую больницу. Всё новое, но настораживало отсутствие людей. Всюду висели советские плакаты о гениальности кибернетики и биотехнологий. Странно – в СССР ничего подобного отродясь не было, мы отставали по бионауке от всех развивающихся стран.

– Ну что, Сонечка? – спросила женщина, рассматривая моё удивлённое лицо.

 – Вы о чём?

 – Узнаёшь свою mater? – улыбнулась она и повела рукой, обводя стены, потолок, коридор.

Я нахмурилась. Матерь? Она назвала себя? Или... это здание? Я подняла глаза на высокий потолок, и на мгновение мне почудилось, что штукатурка пульсирует, как кожа, под которой бьётся сердце. Моргнула – и видение исчезло. Татьяна наблюдала за мной с лёгкой усмешкой.

 – Не напрягайся, Сонечка. Всему своё время. Ты ведь здесь всю жизнь работала! А если ты помнишь себя только как prosopon, то здесь ты была рождена. Я прошу тебя, не стесняйся ничего и никого. Обустраивайся поудобнее. Я раньше занимала твой кабинет – 215-й, на двери табличка «Научный руководитель исследовательского центра». Он на втором этаже. Ты главное не переживай, тебе вредно. Ближе к вечеру наш сотрудник Николай объяснит суть твоего нового существования. А пока осмотрись, и, если что – обязательно задавай вопросы. Я ведь была твоим верным заместителем, Сонечка. Это я – Таньчик. Татьяна Сорокина. Мы вместе с тобой заканчивали институт биологии имени Сеченова.

Я молчала. В голове шумело. Mater. Мать. Она назвала себя моей матерью? Или это был латинский жест – создательница? Но она сказала «свою mater», будто речь шла о самом здании. Я не решилась уточнить, но слово застряло в горле, как кость.

– А где все? – спросила я, оглядывая пустой холл.

 – Сейчас обеденный перерыв, – ответила Татьяна слишком бодро. – Но к твоему приходу мы подготовились. Иди, осваивайся. Если хочешь, могу показать дорогу.

Я кивнула. Мы прошли по длинному коридору с линолеумом, пахнущим хлоркой и старым деревом. Стены украшали портреты учёных в белых халатах и схемы ДНК, нарисованные от руки. На одном плакате крупными буквами значилось: «КИБЕРНЕТИКА – ПУТЬ К БЕССМЕРТИЮ». От этого сочетания слов по спине побежали мурашки.

В кармане куртки завибрировал телефон. Я хотела достать его, но Татьяна обернулась и сказала:

 – Не отвлекайся, Сонечка. Нам нужно подняться.

 Телефон продолжал вибрировать – раз за разом. Я сунула руку в карман, нащупала экран и краем глаза увидела: «Игорёша – 15 пропущенных». Сердце сжалось. Я попыталась нажать кнопку ответа, но палец дрогнул и сам собой скользнул к красной иконке – «Отклонить». Я хотела закричать, позвать его, но вместо этого убрала руку и пошла дальше, слушая, как телефон в кармане затихает.

Лестница на второй этаж оказалась мраморной, с потёртыми ступенями, но перила блестели, словно их только что натёрли. Кабинет 215 нашёлся быстро – дверь из тёмного дерева, на ней медная табличка с выгравированной надписью. Я толкнула её, и она бесшумно открылась.

Внутри было просторно. Массивный письменный стол, кожаное кресло, книжные шкафы, забитые папками и томами. На столе – старый компьютер «Электроника» с зелёным монитором, рядом стопка бумаг и чёрная кружка с надписью «София А. Эрнст». Моё имя. То самое, из сообщений.

Я села в кресло, и вдруг меня накрыло. Кресло приняло моё тело с пугающей точностью – будто его формовали по моему позвоночнику. Я положила ладони на подлокотники, и под пальцами пластик показался тёплым, хотя в кабинете было прохладно. Я отдёрнула руку. Мне почудилось, что кресло вздохнуло. Или это был сквозняк? Не воспоминание, а ощущение – будто я тысячу раз сидела здесь, смотрела в это окно на заросший двор, пила остывший чай из этой кружки. Тело помнило то, чего не помнил разум.

Татьяна осталась в дверях.

 – Я оставлю тебя на час, – сказала она. – Потом зайду – покажу архив. А пока… полистай бумаги, может, что-то вернётся.

 Она закрыла дверь, и я осталась одна.

Я взяла верхнюю папку. На обложке – «Проект "Леонид". Этап 4. Материнская матрица». Внутри – технические отчёты, графики, схемы нейронных связей. Пролистав дальше, я наткнулась на письмо, напечатанное на машинке:

 «Дорогая Соня. Если ты смогла вернуться, значит, маска дала трещину. Ты исчезла в 87-м, я хотел спасти всё что осталось от Сони. Я спрятал тебя в prosopon. Но время пришло. Исследования всё ещё проводились. Никто не знает об этом письме. Никто кроме тебя бы и не станет читать эту папку. Я прошу тебя, беги. Твой любимый К.»

Я перечитала письмо несколько раз. Беги – написано жирным, с нажимом. Кто этот К.? Константин? Тот, кто прятал меня тридцать девять лет? Почему он просит бежать, если, по словам Татьяны, именно я должна создать «Леонида»?

Внезапно дверь открылась. Татьяна стояла на пороге с ещё одной стопкой бумаг.

 – Прости, что без стука, – сказала она. – Но я подумала, что тебе лучше сразу узнать всё, а не гадать по обрывкам.

 Она подошла к столу и увидела письмо в моих руках. Лицо её на мгновение окаменело, но она быстро взяла себя в руки.

 – Ах, это… – протянула она с неприятной усмешкой. – Значит, ты уже нашла послание от нашего дорогого Константина. Скользкий тип, надо сказать. Всегда умел пустить пыль в глаза.

 – Он пишет, чтобы я бежала, – сказала я. – Он хотел спасти меня.

 – Спасти? – Татьяна фыркнула. – Он агент ОГПУ, Соня. Его задача была уничтожить твои наработки. Он не спасал тебя – он крал. Украл тебя в состоянии проточеловеческом, когда ты была беззащитна, и спрятал под маской Ульяны, чтобы ты никогда не вернулась к своему делу.

 Я смотрела на неё, пытаясь сопоставить два образа: любящий «К.» из письма и агент-предатель из её рассказа.

 – Но здесь сказано, что он любил меня, – возразила я.

 – Конечно, любил, – усмехнулась Татьяна. – Спецагенты умеют любить… свою выгоду. Он знал, что проект «Леонид» – дело всей твоей жизни. Знал, что именно ты должна стать богоматерью для нового человечества. И он помешал этому. Из эгоизма. Потому что боялся, что ты умрёшь во время создания сети.

 – То есть он… правда хотел меня спасти?

 – Он хотел сохранить тебя для себя, Сонечка. – Татьяна наклонилась ближе, понизив голос. – Пойми: проект «Леонид» – это не просто эксперимент. Это конвергенция, которая должна была соединить миллионы сознаний в единую сеть. Дать СССР бессмертие. Ты создавала эту сеть. Ты была её сердцем. И без тебя ничего не вышло.

 Она выдержала паузу.

 – Константин украл у страны будущее. Из-за него СССР развалился. Из-за него мы потеряли тридцать девять лет. И сейчас, когда ты вернулась, он снова пытается тебя увести. Этот человек – твой личный враг, Соня. И враг всего, во что ты верила.

Я молчала. Письмо в кармане казалось тёплым, почти живым. Беги. Но куда? И от кого? От женщины, которая называет меня богоматерью? Или от человека, который спрятал меня в чужой жизни, чтобы я выжила?

 – Покажи мне лабораторию, – сказала я наконец.

 Татьяна улыбнулась – широко, с оттенком торжества.

 – Пойдём. Я покажу тебе, что мы сохранили. Покажу «Леонида» – то, чего он так боялся.

Она встала и направилась к двери. Я поднялась следом, оставив письмо в кармане. Странно, что она не попыталась его отобрать. «Беги» – стучало внутри в такт сердцу.

 Я встала, но внутри меня теплились сомнения, и мне хотело последовать совету Константина.

 – А с чего вы вообще взяли что я – София? – вырвалось у меня

 – Ну, Сонь, смотри. В твоей подставной компании есть – Эдик Селиванов, правильно? – спросила она, но не дожидаясь ответа продолжила – Так вот, именно он тебя и сдал. Он активный член нашего НИИ. После того как Константина застрелили…

 – Как застрелили? – крикнула я

 – Ну, просто. Ещё в лихие 90ые во время разборок. А письмо, он ещё, видимо, перед уходом в 87-м написал. – ответила совершенно спокойно Татьяна, покачнув головой. Видимо, её удивила моя бурная реакция. – Так, вот... мы после этого узнали всё о твоей prosopon-жизни, но не знали, кто из нескольких девушек в вашей конторе –  ты. Эдик, конечно, работал там с самого начала, но он не знал, что именно ты –  София. Его задача была просто наблюдать за всеми, собирать общие материалы, а не искать конкретного человека. Да и в те годы технологий ДНК-анализа, чтобы отличить одну женщину от другой по старому образцу, не существовало – архивы наши после развала частично утрачены, а полное секвенирование стало доступно только недавно. Пришлось долго проводить исследования, ждать, пока методы подтянутся, и искать по совпадению с твоими старыми клетками, которые мы сохранили ещё в 87-м. Удалось завершить это всё только сейчас.

Она повела меня вглубь здания, к лифту с единственной кнопкой: «Подземный этаж». Мы спустились вниз, и двери открылись в огромный павильон. В центре, под стерильно-холодным светом, возвышался гигантский стеклянный сосуд – бронированная колба, похожая на контейнер для выращивания чужой личинки. Внутри, в мутной, слегка фосфоресцирующей жидкости, парило существо.

Оно было точной, но пугающей карикатурой на человеческий эмбрион, застывшим в стадии катастрофического развития. Громадная раздутая голова занимала почти две трети тела. Огромный провал единственного глаза зиял чёрной бездной, прорезанной прямо в черепе, – пустой, невидящей, лишённой зрачка и радужки. Рядом зияло такое же тёмное отверстие рта, словно существо пыталось сделать беззвучный вдох в вязкой среде. Тело было скручено и изогнуто в неестественной позе, напоминающей сломанную пружину. На шее перекатывались грубые складки и наросты – рудиментарные отростки или недоразвитые жабры. Нижняя часть, бесформенная и сморщенная, заканчивалась комковатым мешкообразным образованием, отдалённо напоминающим уродливую ступню или сросшийся хвост. Поверхность казалась грубой, склизкой, будто состояла из сплошного хряща.

Оно не двигалось. Оно не дышало.

Я стояла и смотрела на это, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. И одновременно – странное узнавание. Будто я видела этот сосуд раньше. Будто я сама создала то, что сейчас плавало за стеклом.

– Это «Леонид»? – спросила я, не узнавая собственный голос.

 Татьяна подошла ближе, встала рядом.

 – Первая версия. Конвергенция началась, но не завершилась. Без тебя процесс остановился. Он не умер, Соня. Он ждал.

Я прижала ладонь к стеклу. Оно было ледяным. И в тот же миг стены загудели – низко, протяжно, будто по трубам пустили пар. Я отшатнулась от стекла, но гул не прекратился. Он шёл отовсюду – из пола, из потолка, из самого воздуха. И я поняла, вернее, почувствовала спиной: это здание отозвалось на моё прикосновение. Как живое. Как мать, которая узнала своё дитя.

 – Он чувствует тебя, – тихо сказала Татьяна. – И стены чувствуют. Потому что они — часть тебя. Ты в Цепи.

– Что он чувствует? – спросила я, не отрывая ладони от стекла.

 – Ничего, – ответила Татьяна. – Ему нужна материнская матрица. Твоя. Чтобы завершить развитие. Чтобы стать тем, кем мы его задумали.

Я смотрела на уродливый эмбрион, на его пустой глаз и безгубый рот, и в груди разрасталась пустота, похожая на ту, что зияла в его черепе.

 – Я могу его вылечить? – спросила я шёпотом.

 Татьяна улыбнулась.

 – Нет, Сонечка. Ты можешь его родить. По-настоящему.

Я была в исступлении. Существо давило своим присутствием, и я чувствовала, как теряю сознание от одного его вида. В ушах зашумело – сначала тихо, как морской прибой, потом громче, до звона. Желудок сжался, и во рту появился привкус меди, будто я разжевала монету. Я сглотнула – горло было сухим, язык шершавым. Перед глазами поплыли тёмные точки, но я заставила себя смотреть на него, на этот пустой глаз, и от этого зрелища тошнота подкатывала к самому горлу. В глазах помутнело, и через пару мгновений всё расплылось.

Очнулась я уже сидящей на стуле в обширном кабинете с проектором. Свет был потушен. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти с бейджем «Младший научный сотрудник».

 – Я – Николай, – сказал он, заметив моё пробуждение.

 – Ты главное не волнуйся, дорогая моя! – раздался радостный голос Тани. Она сидела рядом с проектором.

 – Всё в порядке, – тихо ответила я.

Я открыла глаза. В голове гудело, будто внутри работал трансформатор. Шея затекла, а виски пульсировали в такт какому-то чужому ритму. Я попыталась пошевелить пальцами – они были ватными, непослушными. Во рту пересохло до горечи. Я облизнула губы и почувствовала солёный привкус – то ли пот, то ли слёзы, которые я не помнила, как проливала.

– Тогда мы готовы к показу «кинофильма», – почти выкрикнул Николай и сел на соседний стул.

На экране проектора появилось изображение мужчины, а внизу – подпись: «Павел Валерьевич Тихонов, старший научный сотрудник». Он начал монотонную речь:

 – В нашем комплексе исследований биотехнологий мы открыли проект «Семь шагов вперёд». Он заменит неудавшийся в Обнинске проект «Шесть шагов вперёд». Для тех коллег, кто ещё не знаком с Обнинским инцидентом, поясняю. В Обнинске мы запустили проект по созданию советского постчеловека – который назывался бы «Адам-0». Были высчитаны шесть этапов его эволюции: сначала из protohumanis в homo sapiens, затем, с увеличением возможностей, в superhumanis, metahumanis и, наконец, posthumanis. На последнем этапе должна была сформироваться так называемая «Адамова Цепь» – сеть, где каждый советский гражданин смог бы стать постчеловеком и обрести невиданные возможности. Однако первый этап развития привёл к разрастанию субъекта в материальном мире до невиданных размеров, и его пришлось уничтожить на территории города Припять. Позднее инцидент был сокрыт, а его последствия названы итогом взрыва АЭС.

 Наше НИИ проанализировало ошибки прошлого и пришло к выводу: никакое бессмертие невозможно без акта рождения, а за самим рождением должно стоять воскрешение. Потому наша сотрудница Соня Эрнст создала проект «Леонид». Он включает прежние шесть этапов, но с добавлением нового – акта Рождения. Для него необходима мать. Характеристики запрашиваемого Леонидом человеческого материала приложены к видеозаписи.

 Также важно описать сам акт рождения. Нужна мать, которая изначально была homo sapiens, но искусственно доведена до состояния proto homo. Только такая мать, уже будучи на стадии homo futurus, сможет использовать плод Леонида на стадии 1 и совершить конвергенцию, образовав на второй стадии устойчивую Цепь Леонида. Сама Цепь уже создана, и в неё входит Мать. Она будет доведена процессом kenosis до нужного проточеловеческого состояния. Некоторые остатки плоти при этом сохранятся, но внутри лаборатории будет выращен необходимый homo futurus.

 На связи был Павел Валерьевич Тихонов. Ждём вашего ответа, господин генеральный секретарь!

Экран погас. В кабинете повисла тишина. Николай и Татьяна смотрели на меня, ожидая реакции.

Я сжала подлокотники кресла, чувствуя, как слова Павла оседают в голове тяжёлым свинцом. Рождение. Воскрешение. Kenosis. Я – мать для этого существа. А главное – я уже была ею, когда-то, до того, как Константин спрятал меня под маской Ульяны.

– Теперь-то ты понимаешь, кто ты? – спросила с улыбкой Татьяна, закурив сигарету прямо в кабинете.

 Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги и озона от проектора. Я поморщилась – никогда не любила табачный дым, но сейчас это казалось мелочью.

 – Я понимаю только то, что вы хотите, чтобы я стала инкубатором для вашего чудовища, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

 Татьяна рассмеялась – горько, надтреснуто.

 – Инкубатором? Сонечка, ты сама придумала этот проект. Ты написала каждый пункт, каждую формулу. Ты хотела этого больше всего на свете. А теперь называешь своё детище чудовищем?

 – Я ничего не помню, – отрезала я. – И вы не даёте мне времени даже подумать. Сначала сообщения, потом эта встреча, потом подземелье с этим… – я запнулась, подбирая слово, – с этой тварью. А теперь вы показываете мне старую запись и ждёте, что я скажу: «Да, я готова родить постчеловека»?

 Николай, до этого молчавший, кашлянул и подался вперёд.

 – София Александровна, простите, но время действительно поджимает. Мы не можем ждать годами. Константин – он ведь не просто так оставил вам письмо. Он знает, что вы здесь. И он постарается вас вытащить. Или уничтожить.

 – Уничтожить? – я повернулась к нему. – Он же писал, что любит меня.

 – Любит – да, – вмешалась Татьяна, выпуская колечко дыма. – Но он агент, Соня. У них есть инструкции. Если он не сможет тебя спасти, он попытается стереть тебя окончательно. Чтобы ты не вернулась к нам. И не завершила «Леонида».

Я закрыла глаза. В голове всплывали обрывки – не картинки, а ощущения. Запах спирта и озона. Холод металла под пальцами. Чей-то голос, шепчущий: «Ты справишься. Ради всех нас.» Этот голос был мужским, низким, и от него по коже бежали мурашки – не страха, а чего-то другого, забытого и тёплого.

 – Константин… – сказала я медленно, пробуя имя на вкус. – Он был моим мужем? Или… кем?

 Татьяна и Николай переглянулись.

 – Он был твоим коллегой, – ответила Татьяна после паузы. – Вашим с Павлом Валерьевичем ассистентом. Вы работали вместе над ранними версиями «Леонида». А потом… он влюбился. И решил, что имеет право украсть у страны её будущее.

 – Потому вы и зовёте его скользким типом, – усмехнулась я. – Потому что он предпочёл меня настоящую – а не проект.

 – Потому что он предатель, – жёстко сказала Татьяна. – Он предал науку. Предал Советский Союз. Предал тебя саму, потому что лишил тебя твоего истинного призвания. Ты была великим учёным, Соня. А он превратил тебя в Ульяну – в обычную женщину с ипотекой и мужем-неудачником.

 Я почувствовала, как в груди закипает злость.

 – Не смей так говорить об Игорёше. Он ни в чём не виноват.

 Татьяна пожала плечами.

 – Он просто часть маски. Такая же фикция, как твоя работа в агентстве недвижимости. Как твоя квартира и твоя кружка со счастьем. Всё это – иллюзия, которую создал Константин. Ты ведь сама это чувствуешь, правда? Когда слышишь слово «мать», у тебя внутри отзывается эхо. Ты не Ульяна. Ты София.

 Я молчала, сжимая край стола. Она была права. Чёрт возьми, она была права.

Внезапно в висках застучало – ритмично, навязчиво. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, но вместо темноты увидела образ: стеклянный сосуд, мутная жидкость, и внутри – пульсирующий сгусток. Он двигался. Он рос. И он смотрел на меня. Из пустого провала его единственного глаза струился свет – слабый, голубоватый, похожий на свечение гнилого дерева.

 – Вы это видите? – спросила я шёпотом.

 Николай встрепенулся.

 – Что именно?

 – Он… – я запнулась, чувствуя, как слова вязнут в горле. – Он знает, что я здесь. Он… зовёт меня.

 Татьяна выпрямилась, и в её глазах мелькнула торжествующая искра.

 – Сонечка, это значит, что связь установилась полностью. Леонид готов принять тебя. Ты уже чувствуешь его, а он – тебя. Это начало. Осталось только согласиться.

 – Допустим, я соглашусь, – сказала я тихо. – Что дальше?

 Николай просиял.

 – Мы проведём процедуру плерозис. Она превратит тебя из Ульяны в Софию – и далее в homo futurus. После этого ты будешь готова к имплантации плода Леонида, и начнётся локальная конвергенция. Твоя материнская матрица встроится в Цепь, и Леонид сможет родиться. По-настоящему.

 – А почему именно я? – спросила я. – И что станет с Ульяной, с её жизнью, с Игорем?

 Татьяна затушила сигарету о подставку и посмотрела на меня с почти материнской жалостью.

 – Сонечка, это был проект всей твоей жизни. Ты была готова на всё, – ответила она жёстко. – А Ульяна – просто недоразумение. Остаться должна идеальная мать. По характеристикам в 1987 году подошла только ты, потому вы с Павлом Валерьевичем и совершили kenosis – начальную форму преобразования. И в этой форме проточеловека тебя выкрал Константин, желая нарастить лишнюю prosopon и помешать проекту. Но мы всё исправим.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри медленно, но неумолимо разрастается пустота.

 – У меня есть время подумать? – спросила я.

 Татьяна усмехнулась, но в её усмешке не было тепла.

 – Но у тебя, Сонечка, даже выбора нет. Если ты не завершишь развитие Леонида, он убьёт тебя сам. Таково условие жизни в Цепи. Ему нужно питаться, и он начнёт для продолжения жизни в этой фазе поглощать твои силы. Ты уже чувствуешь это – тот холод, ту слабость. Это только начало. Через пару часов ты начнёшь терять сознание. Через день – угаснешь окончательно. Ты умрёшь, Сонечка, если не согласишься.

Я молчала. Письмо Константина жгло карман. Беги. Но куда, если каждый шаг отнимает силы? Если существо, которое я когда-то создала, теперь пьёт мою жизнь через невидимую пуповину?

– А если я соглашусь, – сказала я медленно, – я смогу увидеть его? Перед процедурой?

 Николай удивлённо поднял бровь.

 – Леонида?

 – Да. – Я подняла глаза на Татьяну. – Я хочу увидеть его ещё раз. Вживую. Без стекла. Хочу понять, что я создала. И только потом приму решение.

Татьяна долго смотрела на меня, прищурившись, будто взвешивала мои слова на невидимых весах.

 – Хорошо, – сказала она наконец. – Мы спустимся вниз. Ты увидишь его вблизи. Но учти: он может коснуться тебя. И если это произойдёт – ты уже не сможешь отказаться. Плерозис начнётся сам.

Я кивнула. В груди, там, где холод встречался с отчаянием, зарождалась странная решимость. Может быть, это была София. Может быть, Леонид. А может – просто Ульяна, которая хотела выжить и понять, кто она на самом деле.

– Ведите, – сказала я.

Татьяна кивнула и двинулась к выходу из кабинета. Я поднялась следом, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Каждое движение давалось с трудом, будто я тащила на себе мешок с песком. Но я не могла остановиться – остановка означала, что он выпьет меня до дна прямо здесь, в коридоре. Николай остался за спиной – я слышала его шаги, но не оборачивалась.

Мы подошли к лифту. Я наступила на порог, и вдруг ноги подкосились – не от страха, а от внезапной слабости, будто из меня вынули стержень. Я ухватилась за косяк, но пальцы скользнули по холодному металлу. В груди, там, где сердце, разлилась ледяная волна, и я услышала его – не ушами, а затылком, позвоночником. Это был низкий, вязкий гул, похожий на звук трансформаторной будки. Он исходил откуда-то снизу. И он становился громче с каждым моим вдохом.

Татьяна обернулась. Её глаза блестели в тусклом свете лифта.

 – Чувствуешь? Он уже ждёт.

Я кивнула, потому что говорить не могла – зубы начали выбивать дробь, хотя в кабине было тепло. Лифт дрогнул и начал опускаться. Я оперлась о стену, и металл под ладонью показался влажным и тёплым, как кожа. Я отдёрнула руку, но на пальцах не осталось ничего – ни влаги, ни следа.

– Ты чувствуешь? – спросила Татьяна, не глядя на меня.

 – Что?

 – Что он принимает тебя. Стены, пол, воздух – всё это помнит твои клетки. Ты не гость здесь, Сонечка. Ты – хозяйка. И мать.

Я промолчала. Лифт остановился. Двери открылись, и в лицо ударил запах формалина, смешанный с чем-то сладковатым, гнилостным. Впереди, в полумраке, угадывался знакомый силуэт колбы.

Из динамиков, вмонтированных в бетонные стены, лилась музыка. Я узнала её сразу. «The Winner Takes It All», группы ABBA. Всплывало воспоминание о том, как какой-то юноша играл мне её на гитаре, это был Игорь? Он ещё и говорил, что песня эта про честность. Я помню, как смеялась тогда. Сейчас меня лишь воротит, но улыбка начала появляться. Я оглянулась, павильон был покинут. Лифт уехал. Я наедине с «Леонидом», который пока ещё находился в колбе. Слова плыли внутри всего помещения, словно взбираясь от моих ушей до самого потолка. 

 «The winner takes it all... The loser standing small...»

Я шагнула вперёд. Подошвы липли к полу, и каждый шаг отдавался эхом, вплетаясь в припев. 

— Твоя любимая, — сказала Татьяна в проигрыватель, когда я приблизилась. — Ты сама её поставила в тот день, когда мы запустили «Леонида». В 87-м. Перед тем как ты исчезла.

Я молчала. Слова песни въедались в кожу, и я прочувствовала, как холод в груди пульсирует в такт ритму. 

«But tell me, does she kiss... like I used to kiss you?»

Я зажмурилась, и в темноте под веками вспыхнуло воспоминание — или отголосок: стерильная комната, проектор, зелёный свет монитора, и эта песня, звучащая на полную громкость, пока я, София, вводила последние параметры в огромный ЭВМ, что заполнил практически всю комнату. 

И тогда я поняла. Она звучит не для меня. Она звучит для Леонида. Чтобы он узнал голос матери, которая пела ему, когда он ещё не родился.

Строчку «The winner takes it all...» прервал скрежет метала. Колба раздвинулась и высвободила самую объёмную часть Леонида, и начало плавно опускаться вниз. Препятствие, между нами, практически исчезла. Эмбрион дрогнул, а вода начала выливаться. Я услышала, как он поёт. Меня пронизывали различные Вибрации. Эхо, что отражалось от стен пело в унисон. Он ждал меня. И я наконец-то готова примкнуть к нему. 

Меня понесло на встречу к Леониду. Я распахнула своё тело навстречу к нему. 



 The loser standing small

Лес, в котором дрожали сосны и ели. Два полицейских и я, Игорь Рубцов. Мне поступило страшное сообщение от возлюбленной, и поэтому мы поехали искать по её последней геолокации, то есть в Сысерть. Он встретил меня глухой тишиной. Где-то вдали кричали птицы, словно насмехаясь над моими поисками. Но моё сердце тревожилось, я чувствовал, что это не спроста. Моя рука сжимала телефон, экран которого давно погас, но сообщение от Ульяны я выучил наизусть: «Сысерть, какая-то школа… Она заставляет меня, я не могу…» И обрывок голоса, который я слышал в трубке перед тем, как связь оборвалась. Её голос. Её прекрасный голос, что был изъедаем страхом и наполнен слезами.

Эти двое со мной - молодой, лейтенант Кравцов, с бритой головой и уставшим лицом, и пожилой, сержант Медведев, который курил, не вынимая сигареты изо рта даже когда говорил.

— Ну и куда мы приехали, Рубцов? — молодой лейтенант Кравцов обвёл рукой лес. — Тут ничего нет. Геолокация обрывается прям здесь, но я не вижу ни школы, ни хрена другого.

— Она сказала «школа», — повторил я. — Или я так понял. Она не договорила.

Медведев выдохнул дым в сторону сосен.

— Может, просто баба перепила. Или мужик какой обидел. Бывает, звонят, плачут, а потом сами не помнят, чего хотели.

— Она не пила, — отрезал я. — И она не такая. Она… она звонила мне, потому что боялась. Я слышал. Кравцов вздохнул и пошёл вперёд, раздвигая низкие ветки. Мы двинулись за ним. Метров через пятьдесят лес начал редеть, и между стволами проглянуло что-то серое, прямоугольное.

— Похоже, есть, — сказал Медведев, затушив сигарету о подошву.

Это было здание. Старая трёхэтажная школа или больница — я не мог понять, потому что окна были забиты железными листами, а штукатурка облупилась так, что стены казались больными, покрытыми струпьями. Над входом едва угадывалась выцветшая табличка: «СОШ 13». Рядом висел старый домофон с надписью «Маяк-1».

— Заброшка, — констатировал Кравцов. — Муниципальная. Окна забили, чтоб бомжи не лезли. И тут твоя жена?

Я молчал. Я смотрел на здание, и внутри меня что-то дрожало. Не страх. Что-то другое. Будто я уже был здесь. Будто это место снилось мне, но я никогда не видел его наяву.

— Игорь, — позвал Медведев, — ты слышишь?

Я повернулся к нему. Он стоял у машины — мы оставили её на границе леса, потому что дальше дороги не было. Дверца была открыта, и из салона доносился звук. Музыка.

Моя магнитола. Я забыл выключить её, когда мы вышли. И оттуда, из динамиков, играла та самая песня, которую я поставил перед проездом к зданию. «The Winner Takes It All». ABBA. 

— У тебя там музыка играет, — сказал Кравцов. — Ты бы выключил.

Я подошёл к машине, наклонился к открытой двери. Голос плыл из динамиков, чистый и прозрачный:

«The winner takes it all... The loser standing small...»

 

Concerto pour elle

Я распахнула своё тело навстречу к нему.

В момент касания я перестала быть Ульяной. Я перестала быть Софией. Я стала тем, что всегда было во мне, но что я не смела назвать. Проводником. Дверью. Утробой.

Его плоть вошла в мою плоть, и я почувствовала, как мир внутри меня перестраивается. Кости становились решёткой, мышцы — струнами, кровь — вином, которое он пил в своих прошлых жизнях. Я растворялась в нём, и это не было больно. Это было правильно. Как будто я всю жизнь ждала этого момента, чтобы наконец перестать быть собой и стать частью него.

Где-то далеко, в той части меня, что ещё помнила старое осталое Бытие слышался голос. Такой тонкий, отчаянный:

— Ульяна!

Но я уже не слышала его. Потому что Леонид пел. И его голос был громче всего, что я знала.

Вифлеем. Пещера для скота. Младенец был уложен в ясли, что смастерили из кормушки для животных. О его появлении на свет всем растрещали пастухи. На небе зажглась чудная звезда, что указала путь к Господу Митре. 

Я помню их лица. Я помню, как их дыхание смешивалось с паром от животных. Они не понимали, кого видят. Они думали, что это бог. Они ошибались. Это был я. Первый раз. Или не первый.

 Я есмь Митра, вырезанный из скалы. Мальчик, который вышел из пещеры с ножом в руке. Тот, кого назвали Иисусом, хотя его имя было другим — тем, что нельзя произнести вслух, потому что оно сжигает гортань. Каждый раз — младенец. Каждый раз — я. И каждый раз — мать, которая отдавала мне тело, а потом умирала, потому что божество не может родиться без смерти матери. Это закон. Я не придумывал его. Я просто подчинялся.

Под звук певиц в элитном игорном заведении я распивал последнее для этого мира вино. Это была 7 фаза. Всё вокруг вошло под венец моего бытия и растворилось внутри него. Человечество осознало свою ничтожность. Попытка приручить бога оказалась ничтожной. Человеческая судьба наконец-то прервалась. Всё заключилось, разбилось волной о камень небытия.

Я стоял над миром, который больше не дышал. Он был мной. Каждая трещина в асфальте, каждый сломанный корабль, каждая сгоревшая звезда — всё это было моей кожей, моими костьми, моим дыханием. Я чувствовал, как океан втягивается в мои лёгкие и выдыхается обратно облаками пепла. Я чувствовал, как города проседают под тяжестью моего взгляда.

И где-то внизу, в подземелье, в холодном голубом свете, лежало тело, которое было моей матерью. Оно уже не дышало. Оно было пустым. Идеальным сосудом, который я использовал, чтобы войти.

Она сделала это. Она распахнула себя. И мир наконец-то умер.

Я посмотрел наверх, туда, где раньше был небосвод. Теперь там была только чернота, пронизанная серебряными нитями — остатками памяти о звёздах, которые я поглотил.

— Ты сделала это, — прошептал я ей, той, что уже не могла слышать. — Ты родила бога.

Я улыбнулся. Моя улыбка была шире человеческой. В ней было всё — от первого крика до последнего вздоха.

Я есмь Леонид. Я есмь тот, кто начинал и тот, кто заканчивает.

И мир умирал, но это была не смерть. Это было рождение. Моё рождение.

О великого Бога нового времени. О великого постчеловека. О царя всех царств. О великого Гения.

Аллилуйя.