---

Оборотень

Начало лета в этом году было холодным, дождливым, в деревнях поговаривали о неурожае и голодной зиме. Зато последний месяц выдался ясным, солнечным, необычайно теплым для этих краёв.
Кобыла фыркала, плясала под седлом, сердито била копытами, прижимала подвижные уши и жалобно, тоненько ржала, не желая по-хорошему двигаться вперед.
Молодая совсем лошадка, появилась у меня не так давно, взамен любимого гнедого, не боявшегося никого и ничего. Тихий захромал, да так, что путешествовать на нем – угробить отличное животное. Так что пришлось продавать себе в убыток. А вороная не привыкла еще к колдовству всякому, но рослая и сильная, как раз для такого, как я.
Закрыв книгу, я пихнул животину пятками. 
- Ну чего ты боишься-то? – возмутился я. - Никто нас тут не съест!
Кобыла в ответ привстала на дыбы, но быстро передумала. Я ласково погладил её по шелковой шее, шепнул на ухо несколько добрых слов. Лошадь немного успокоилась, хоть и нехотя, но пошла вперед.
Я оглядел залитый закатным солнцем лес, неширокую дорогу впереди, невзначай оглянулся и снова уткнулся в книгу, делая вид, что увлечен чтением.
Научно-познавательный труд под названием "Существа мира сего" я без зазрения совести умыкнул из библиотеки Северной башни. Эту книгу стоило расценивать, как развлекательное чтиво.
Впервые изучив главу про гулей я хохотал на всю библиотеку. Даже старик-смотритель выглянул из-за стеллажей, чтобы выяснить в чем дело. Дальше старался держать себя в руках, смакуя каждую главу. Чего только стоил раздел про оборотней.
Только подумать!
"Твари сии - порождения бездны самой, живущие одними низменными инстинктами и желаниями. Свирепые, хитрые, коварные, всегда голодные и терзаемые жаждой убийства, прибиваются они к людским поселениям и, притворившись человеком, истребляют жителей. Взгляд их дурной да голодный, сердце их не бьётся, дыхания нет..." - припомнил я прочитанное и фыркнул.
Ну да, ну да! Как же! И взгляд дурной да голодный, и сердцебиения нет, и дыхания тоже! А еще на весь лоб клеймо крупными рунами - "ОБОРОТЕНЬ".
Если бы все было так просто! А на самом деле, поди отличи оборотня от простого человека! В звериной шкуре и верно это труда не составит, а в человека такая тварь перекинется и все. Не поймешь, пока сам себя не выдаст, например, признаками неполного оборота - когти, клыки, звериные глаза. Ну, или боязнью серебра. А вот про хитрость, коварство, свирепость и жажду убийства - все правда.
Трудно их, вывертышей, ловить, особенно живьем! Но последние лет сто оборотни чаще встречаются. Так что, на своем веку мне много удалось поймать. Большинство, тех, что живыми довел, я продал эльфийским охотникам, остальных в Гильдии забрали.
Гильдия Магов почти любую нежить охотно выкупает хоть живыми, хоть дохлыми. Надо же на чем-то учеников натаскивать! А то с болванчиков из тряпья и соломы толку мало. Да и на зелья некоторые нужна кровь или органы.
Но остроухие за такое платят щедрее, золотом, или редкими магическими штучками. Нежить, впрочем, никто не любит, ни эльфы - мои далекие, очень далекие предки по пра-пра-пра-прадеду, ни люди - мои намного более близкие родичи.
В общем-то, во мне эльфийского ничего нет. Я бы даже сказал наоборот, любому эльфу я полная противоположность и внешне, и сутью магии. Мой дар убивает, в то время, как эльфийская магия не терпит смерти или чего-либо неживого. Вот, разве что, слух и зрение у меня немного острее, чем у обычных людей, и на этом все.
Я потянулся в седле, разминая затекшую спину, и снова уткнулся в недавно украденный фолиант.
Древний труд неизвестного архимага, надо признать, оказался весьма хорошим развлекательным чтивом - столько небылиц и нелепиц в нем оказалось! Начиная от довольно оригинального способа борьбы с мелкими домашними вредителями трагами и до тех же самых оборотней.
Где-то недалеко вскрикнула потревоженная птица. Кобыла прижала уши и встала, как вкопанная.
Я посмотрел на багрово-оранжевое солнце, что уже наполовину спряталось за зубчатой кромкой еловых макушек и, не торопясь, убрал в сумку развлекательный труд древнего мага.
- Давай, девочка, пошла! - ласково потрепал я лошадь по гриве и легонько стегнул поводьями. - Нечего тут бояться. Скоро на ночлег остановимся.
Кобыла и с места не двинулась. Захрапела, мотнула головой и испуганно присела на задние ноги.
Я лишь краем глаза заметил движение. Серо-черная, невероятно быстрая, тень. Вскинул руку в плавном, стремительном, жесте складывая пальцы в хитрую фигуру и, успев совсем рядом увидеть два желтых огня глаз и разверстую, клыкастую пасть, крикнул:
- Zeghad!
Бледно-сиреневый, с фиолетовыми завихрениями, сгусток дыма сорвался с пальцев и ударил пластающегося в прыжке зверя со звуком, который можно услышать, разбив чашку из тонкого фарфора. Монстр отчаянно рявкнул и, сбившись с идеального прыжка, упал на землю, прямо под копыта вставшей на дыбы вороной. Кобыла ударила передними копытами землю и мощным скачком шарахнулась в сторону от обезумевшей от боли нежити, что утробно рыча, слепо пыталась ухватить зубами конское брюхо или ноги. Брыкнув задними ногами, вороная взяла с места в карьер.
Кое-как удержавшись в седле, я, наконец, сладил с обезумевшей от страха кобылой, натянул узду, стиснул ногами бока нервной животины и гаркнул:
-Тпррру! Тпррру! Стой же ты!
Лошадь, наконец, перешла на шаг и, храпя, остановилась.
Я привстал в стременах и, вывернув шею, прищурился против последних лучей солнца.
Сожри меня Бездна!
Стая нежити! Истребленная деревня. Оборотень!
Мысль была внезапная, словно молния холодным светом обожгла. Продрало по спине ледяными мурашками.
Я, держа на готове заклинание огненного щита, торопливо огляделся, прислушался. Но больше на меня никто нападать не собирался.
Поняв, что ошалевшая от страха кобыла занесла меня достаточно далеко, я выругался и дернул поводья, пытаясь завернуть вороную назад. Но лошадь только мелко тряслась и плясала на месте, отказываясь возвращаться. 
- Вот трусиха-то! - буркнул я, соскакивая с седла на землю и перехватив кобылу под уздцы, повел её за собой. - Если эта тварь сбежит - я тебя на колбасу продам! Или ей и скормлю, чтобы неповадно было.
Кобыла бояться отнюдь не перестала, но покорно шла.
Приблизившись к месту нападения, я не увидел на дороге никакого зверя. Ни маленького, ни большого, ни живого, ни мертвого. Из высокой травы и помятого колючего кустарника, которыми заросли обочины дороги, виднелась лишь грязная, испещренная замысловатой вязью рун и узоров, человеческая рука.
Подойдя еще ближе, я взглянул на поверженную нежить.
Совершенно обнаженный человек, скрючившись, лежал на земле. Грязные, спутанные патлы непонятного цвета напрочь скрывали лицо.
Я привязал кобылу к стволу молодой сосенки, вытянул из ножен на поясе длинный серебряный кинжал и, подойдя вплотную к незнакомцу, носком сапога с силой толкнул его в плечо, переворачивая на спину. Снова раздался звук бьющегося фарфора. 
Часть плеча оказалась просто расколота, словно тарелка. В глубине желтела превратившаяся в крошево кость, видимо изрядная часть плоти осколками рассыпалась по земле. Во все стороны от того места, куда ударило заклинание, разбегались трещины, напоминая растрескавшуюся в засуху землю, или личико старой куклы. Дорожки трещинок, убегая к ключице, вниз к локтю, набухали карминовыми каплями.
Опустив оружие, я ухмыльнулся.
Заклинание, медленно но верно, сантиметр за сантиметром превращало живую плоть в живой фарфор, что от малейшего удара разлетается на сотню осколков.
Я давно хотел опробовать его на нежити, но все как-то случай не подворачивался.
Теперь с уверенностью мог сказать - действенно.
Я смотрел на медленно расползающиеся по человеческой коже кровавые трещины и думал, что если подождать еще минут двадцать-тридцать, то можно будет полюбоваться на эффектную груду окровавленных фарфоровых черепков.
Человек на земле глухо застонал и левой, еще пока здоровой, рукой попытался зажать кроваво-черепичное месиво в которое превратилось правое плечо. Снова тоненько заплакал фарфор и еще одна трещинка красной ниткой пробежала по шее куда-то за ухо, под волосы. Другая глубоко расколола руку в локте. Пни - и правая сторона грудины вместе с частью шеи и рукой, рассыплется грудой алых, багряных и желтоватых черепков.
Человек обмяк, видимо провалившись в глубокое беспамятство, позволяющее не чувствовать боль от магической раны.
Я отступил на три шага, задумчиво покачнулся с носка на пятку, сплюнул в сторону и обернулся к нервно переступающей в стороне кобыле:
- Нда, перестарался, - кобыла застригла ушами. - Придется возиться, а то сдохнет забесплатно.
Вороная в ответ только укоризненно всхрапнула и прижала уши.
Я подошел вплотную к человеку и, присев на корточки, острым кончиком кинжала отвел в сторону спутанные пряди, вгляделся в бледное, исцарапанное, худое лицо. 
Деловито оттянул веко, отодвинул верхнюю губу, еще дальше отбросил грязные волосы. Нет, уши нормальные, глаза обычные, с радужкой светло-голубого цвета. И зубы человеческие, ровные и белые. Ни намека на какие-либо изменения присущие смене ипостаси.
Человек как человек. На северянина, вроде, похож. Нос прямой, лоб высокий. Молодой совсем, чуть больше двадцати.
Не выпуская из левой руки серебряного кинжала, я положил правую ладонь на развороченное плечо, шевельнул пальцами, сосредотачиваясь на потоках силы, и чужим голосом зашептал слова древнего, как сам мир, почти забытого всеми, языка.
Под ладонью замерцало бледно-фиолетовым, по коже, покалывая, пробежались крохотные иголочки, руку до локтя обдало холодком.
Свет в ладони пульсировал в такт напевным словам, заставляя отступить наведенное заклятие.
Я наблюдал, как мешанина фарфоровых осколков становится просто развороченной раной, кровью и плотью, как самые тонкие трещинки раскрываются багряными нитями.
Песня сменилась, под ладонью мягко заискрился золотистый свет. Мелкие ранки закрылись. Это всё, на что хватило моих целительских умений.
Решив, наконец, что этого достаточно, я резко выдохнул последнее слово и медленно отвел правую руку в сторону.
- Ну и хватит, - пробормотал я, встряхивая рукой, сгибая и разгибая пальцы. - Сила у меня не дармовая, чтобы ещё и оборотней лечить. Все равно заживет, как на собаке.
У вывертышей отличная регенерация.
Поднявшись на ноги, я помотал головой, пытаясь избавиться от легкого головокружения. Вот всегда у меня так! Отдал много, а толку с гульи слезы. Даже кровь не остановил.
- Ну что ты смотришь на меня, как на старого идиота? - спросил я у кобылы, придержавшись рукой за сосновый ствол, шуршащий палевыми чешуйками молодой коры. Кобыла, естественно, не ответила, только беспокойно переступила ногами. За годы одиночных путешествий, зачастую не имея иной компании, я привык вести беседы со своими конями. - И не такими вещами иногда заниматься приходится.
Я хлебнул вина из фляги, вытянул из седельной сумки прочный кожаный ремень и, развернувшись, с размаху пнул окованным сталью сапогом свою добычу под ребра. Человек на локоть подскочил и встал уже на четвереньки, рыча и скаля человеческие зубы. Только звериные глаза на человеческом лице сверкали злым золотом. Перекинуться, что ли, пытается, и не выходит?
Ждать, когда обозленная нежить на меня бросится, я не собирался. 
Пнул еще раз, по локтю. Потеряв опору, вывертыш ткнулся носом в землю. Не тратя зря временя, я подмял его под себя, уперся правым коленом между выступающих лопаток, за волосы оттянув голову назад, приставил к клокочущему от рыка горлу серебряное острие кинжала и прошипел почти в самое ухо:
- Замри, тварь.
Понять, что это нежить теперь не составляло особого труда. Он и не скрывал своей сущности. 
Обычно оборотни не слушаются, а этот ещё раз в пол-силы дернувшись, действительно замер, сглотнул и прикрыл глаза. Я удивленно выдохнул и покосился на висящий у седла арбалет, заряженный серебряным болтом.
Вот старый идиот, надо было сразу взять.
Я сильнее надавил кинжалом. На коже показалась кровь, каплей поползла по лезвию. Выпустил из кулака грязные патлы, убрал от открытого горла кинжал и, заломив назад оборотневы руки, крепко скрутил запястья ремнем. Лезвие снова коснулось серой от грязи, тонкой кожи у кадыка.
- Веди себя смирно, - казалось, оборотень подо мной окаменел. Я посильнее надавил на кожу серебряным острием кинжала и ухмыльнулся, услышав судорожный вздох. - Понимаешь меня?
Да, случается, что и не понимают, обезумев от злости сами, бросаются на серебряные острия.
Я осторожно перенес вес тела на левую ногу, отвел колено от спины оборотня и, не убирая кинжала от горла, дернул за волосы, заставив его подняться на колени.
- Вот так и стой.
Быстро шагнув к косящей глазом кобыле, я сорвал с седла арбалет и, взведя пружину, нацелился на пойманную нежить. Оборотень не двигался, даже головы не повернул, только глазами следил.
- Ага, соображаешь. Молодец, - не глядя, я распутал завязанную узлом лошадиную узду и кивнул на дорогу: - Медленно встал и пошел.
Оборотень тихо зарычал, по-звериному склонил голову на бок, сощурился, но судя по всему, понял, что от него требуется - осторожно поднялся с колен и пошел к дороге.
Шагал парень, как марионетка, управляемая пьяным кукловодом. Покачивался, оступался, клонился вправо, и поводил плечом, словно спиной чувствуя серебряный болт, направленный между лопатками. Кровь, не желая останавливаться, тяжелыми каплями срывалась с его пальцев на землю. Вороная нервничала.
- Поворачивай, - велел я, завидев смутно знакомую тропку, круто уходящую в густой ельник, слегка разбавленный долговязыми лиственницами. Когда-то такая тропа вела к маленькому лесному озеру.
Густые сумерки быстро наполняли лес тенями и я, на миг выпустив лошадиные поводья, выщелкнул из пальцев крохотную искорку света.
Оборотень дернулся и запнулся. Я чуть не выстрелил.
Через четверть часа сильно запахло водой, а вскоре ельник неожиданно поредел и расступился, открывая небольшое, овальное зеркало озера. Как и прежде, много лет назад, под роскошной елью чернело обложенное камнями старое кострище, неподалеку высилась большая охапка хвороста, и вместо скамьи гладкий от времени ствол поваленного дерева.
- Стой, - приказал я.
Человек остановился, тяжело переступил с ноги на ногу. Не глядя, я вытянул из седельной сумки верёвку:
- Вот сюда, - указал я на землю рядом с лиственницей: - На колени.
Оборотень, немного помедлив, снова подчинился. За стянутые руки я привязал его к дереву, вполголоса твердя заклинание.
Теперь можно и стоянку организовать. Посматривая за своим пленником, я расседлал и привязал вороную кобылу, бросил сумки у бревна. Разжёг костёр и подвесил над огнём котелок с водой. Снял пристегнутый к седлу топорик и нарубил себе веток на лежанку.
Вывертыш за всё это время и с места не сдвинулся, только уселся на согнутые ноги и сгорбился, опустив голову.
Закончив с обустройством стоянки, искупав кобылу и подвесив ей овса в торбе, я решил заняться своим пленником.
Обойдя по кругу стоящего на коленях оборотня, я отвязал его от дерева и легонько кольнул наконечником болта между лопаток:
- Вставай, - вывертыш, оскалил звериную пасть. Я огрел его рукоятью арбалета по макушке. - Вставай, иди к берегу.
Оборотень неловко поднялся и, не оглядываясь, пошел, я следовал за ним, пару раз пришлось поторопить уколом серебряного наконечника меж лопаток. У самой кромки воды я дернул его за ремень, стягивающий запястья, распустил узел и, вложив в ладонь кусок мыльного  корня, толкнул в плечо, направляя в воду.
- Заходи, - в озеро он ступил очень осторожно, словно нехотя, а я остался на берегу и, дождавшись, когда тот зайдет по пояс, скомандовал: - Стой.
Усевшись на траву, я принялся внимательно разглядывать своего пленника. Оборотень посмотрел на вложенный в руку корень, щадя развороченное плечо, медленно оглянулся ожидающее, словно спрашивая, что дальше-то?
Я ухмыльнулся:
- Что стоишь? Мойся, - отметив снова сверкнувшие желтизной глаза, я многозначительно поднял арбалет. - Не хочу нахватать насекомых.
Я знал, что всякие вши-блохи на нежити не живут. Но терпеть рядом с собой грязного, как черт, спутника мне не хотелось.
Молодой и почти не попорченный при поимке вывертыш. Сотни три золотых - оценив свой улов, прикинул я. Никак не меньше, хотя можно ещё и поторговаться. Остроухие - народ богатый, даже за живых гулей по золотому за штуку дают.
Оборотень осторожно плескался в воде, все поглядывая на черную стену леса. Я тихо свистнул и поднял арбалет, целя серебряный, с рожками-крючками, наконечник ему меж ключиц. Стрелу с таким наконечником не так-то просто вытащить. Вывертыш оскалился, но в лес больше не смотрел. Я немного успокоился, хоть и бдительности не терял. Мало ли, что может прийти в голову нежити. 
- Здравствуй, друже. - сипло просвистело за спиной.
Я обернулся и кивнул сидящему рядом существу.
В лучах лунного света он напоминал маленького, лет девяти-десяти, мальчика. Если бы не сероватая, с островками чешуи кожа, лягушачьи, перепончатые лапы с коготками на пальчиках, рыбьи холодные глаза и зубастая пасть от уха до уха.
Одет топлянник был только в набедренную повязку из серебристо-серой рыбьей кожи.
Я посмотрел на оборотня. Он неловко, одной рукой, пытался промыть слипшиеся сосульками волосы.
- Ну здравствуй, коли не шутишь. - я довольно уважительно склонил голову.
В уши мне настырно полез сипящий, булькающий шёпот. Он предлагал зайти в гости, выпить хмельного, отведать чудных блюд, в бане попариться, послушать песни прекрасных дев и, может быть, уснуть с одной из них на мягкой, словно пух, постели. Что захочется из этого или всего вместе. Или всего того, что пожелает душа моя. В общем, предлагал он все то, что захочется уставшему с дороги путнику.
Если бы у меня не было колдовского дара, то услышал и увидел бы прекрасную девушку, или любимую, или лучшего друга, или еще кого. А у озера, надо полагать, стоял бы дом с баней. Но во мне был Дар и потому я слышал и видел топлянника без чужой личины и без морока.
- Что-то не хочется мне в гости, - фыркнув, я покачал головой: - Мокро, холодно на дне. Да и жабр нет у меня.
Топлянник лихо отгрыз от куска, почти не жуя, проглотил. Я перевел взгляд на своего пленника.
- Вижу, угощение моё по вкусу пришлось. - Хозяин озера удивлённо булькнул.
- Видишь меня и не боишься? - я покачал головой и хитро улыбнулся. Серокожий мальчишка моргнул и подозрительно прочавкал: - Человече - ведьм, что ли?
Я просто кивнул. Топлянник расстроенно повел плечами, встопорщил маленький, полупрозрачный спинной плавник: 
- Твой, что ли, мертвец?
Ух и противный же у него голос! Так мог бы говорить утопленник или удавленник, хрипло, со  свистом проталкивая слова.
- Нежить, - поправил я и снова перевел взгляд на своего пленника, приподнял взведенный арбалет: - Как и ты.
Топлянник, с шумом пережевывая угощение, тоже устремил рыбий взгляд на плещущегося оборотня и ещё раз удивленно булькнул:
- Давно я ведьмов то не видел! Да еще и с мертвецами! - посмотрел на меня так, что по спине пробежала холодная волна мурашек и сипло протянул: - Кто вам хвосты поприщемлял, раз уже второй мимо моей воды проходит и нежить за собой тащит?
- Недавно тут был маг? – насторожился я.
Топлянник пожал узкими плечами:
- На убывающей луне останавливался какой-то, заклинания творил. Умылся, воды набрал да и ушел.
И с чего я насторожился? Нас, бродячих, не мало ходит, иногда пути пересекаются. Можно встретить знакомого, или того, с кем объединяет только принадлежность к Гильдии. Да и нежить ловлю не только я. Лухо-Одно-Ухо, светловолосый крепыш, прозванный так после стычки с оборотнем, этим зарабатывает на жизнь. И Ледко, что на десять выпусков старше меня, постоянно ходит к эльфам и обратно. И оба работают к северу от столицы. И вообще, многие могли пройти этой дорогой.
- Спасибо за угощение, человече.
- Да не за что, - ухмыльнулся я и махнул рукой: - Тут то, поди, голодно.
Мальчишка запихал в рот оставшееся мясо, легко поднялся на ноги:
- Не бойся моей воды, ведьм, не трону. Сам искупаться можешь и мертвеца своего притопить.
- Заманчивое предложение, - засмеялся я, не уточняя, какое именно.
Оборотень зарычал угрожающе, утробно. Еще на берег не выбрался, по пояс в воде стоял, но готов был броситься на водяную нежить. Смех один - с кем бы он сейчас справился?! Хотя, нет, справился бы. На берегу топлянник слабеет.
А топлянник в свою очередь сорвался с места, пробежал по мелководью и рыбкой сиганул в воду, без брызг уйдя на глубину. На середине озера снова плеснуло.
Вывертыш медленно и плавно выбрался на берег, отряхнулся по-звериному и замер. Я скривился, словно гнилой орех разжевал, и арбалетом поманил его к себе.
Он заворчал зверем но, еще раз глянув на арбалет, подчинился. 


***
В котелке бойко булькала каша, приправленная сушеными грибами и вяленым мясом. Я зачерпнул немного ложкой, попробовал и довольно кивнул самому себе - еще чуть-чуть, и будет готово.
Опустившись на подстилку из свежей хвои, в упор посмотрел на пойманную нежить. На этот раз руки я ему скрутил впереди.
Оборотень от холода мелко дрожал, сидя прямо на земле по другую сторону костра, и настороженно следил за каждым моим движением. Но заметив недовольство на моём лице, не опустил глаз, наоборот вперил шальной взгляд мне в лоб.
Отмывшись, он стал выглядеть еще бледнее. Умытое лицо ещё младше, чем показалось с первого взгляда. Было в нем что-то чуждое, хищное, звериная какая-то резкость. Всю левую руку, от самых ногтей, по пальцам, запястью, плечу и до мочки уха, обвивала замысловатая вязь татуировки – фигуры, руны, чудные узоры. Плечи покрылись гусиной кожей, а подсохшие патлы стали густой рыжей гривой волос. Да и сложен он оказался очень даже неплохо. Высокий, широкоплечий, только худющий, аж  кости торчат. На таком девки, наверное, так и виснут. Пока не узнают, что пригожий парень ночами чудовищем обращается.
Вел он себя совсем как зверь, периодически слизывая с плеча кровь.
Это ж как долго нужно не перекидываться, чтобы даже сквозь человеческую оболочку рвались наружу инстинкты?
Вообще, с этим видом нежити такое частенько бывает. Ночь, луны, голод и… Однажды перекинется и навсегда останется в зверином теле. От того ли, что не понимает или не помнит, как сменить облик, или же от того, что не хочет этого делать. Такие твари становились настоящей головной болью для всех. Прибившись к стае обычных волков, что огромная редкость, или в одиночку, они тиранили окрестные города и деревни, пока, наконец, не попадали в облаву.
В подобных забавах я участвовал несколько раз, в паре еще с одним колдуном, обычными охотниками и солдатами из гарнизона ближайшего землевладетеля. То еще удовольствие гнать такого быстрого, выносливого, хитрого и свирепого зверя.
Выродок в очередной раз по-звериному слизнул с плеча сочащуюся кровь.
Я поднялся, чтобы наломать и подбросить в костер заготовленного хвороста. Оборотень проследил за мной настороженным взглядом.
Мне показалось, что он даже удивлялся тому, что вместо лап - руки и ноги, а вместо теплой, густой шубы - уязвимая, тонкая кожа. Своей наготы он совершенно не стеснялся. Даже дрожать перестал, только светились яркие желтые глаза.
- Перестань! - одернул я, когда он вновь потянулся к плечу.
Рыжий связанными руками отвёл от лица волосы, сощурил глаза и, мерзко ухмыльнувшись, продолжил.
Я голой рукой снял с перекладины котелок, пристроил рядом. Пусть лучше в сторонке поостынет пока. А то опять подгорит.
- Ко мне подойди.
Рыжий посмотрел на меня дурными глазами, выскалился, но с места не сдвинулся. Уставился на свои руки, словно пытался найти в них смысл жизни.
Я только тяжело вздохнул. Не гордый, сам подойду.
Ухватил его намеренно за раненное плечо, прямо там, где желтели в ране осколки кости и одним рывком вздернул на ноги. По пальцам потекло липкое и горячее. Вывертыш заскрипел удлинившимися клыками, как-то неубедительно дернулся прочь. Мне его даже удержать удалось.
- Руки, - велел я и сцапал его за запястья, распутал узлы. - Смирно стой, не дури.
Кинжал с тихим шелестом покинул ножны. Перехватив вывертыша за запястье левой руки, я полоснул по ладони. Рыжий зашипел от боли.
Ненавижу это.
Стиснув в своей ладони бритвенно-острое лезвие кинжала, дернул, словно из ножен. Ладони стало больно, мокро и горячо.
Прямо в воздухе перед собой я чертил знаки клинком. Они, сначала медленно, а потом все быстрее, плыли  зловеще-багряными росчерками вокруг меня и замершего оборотня. Последний знак сорвался с кончика серебряного кинжала.
Я зашептал слова на древнем языке, призывая изначальную силу крови стать свидетелем и исполнителем специфического колдовства.
Вывертыш дернулся было прочь, но тут же замер. Только опасливо косился из стороны в сторону, пытаясь уследить взглядом за носящимися вокруг фрагментами заклинания.
Свирепые силы медленно свивались коконом, в воздухе повис тяжёлый запах железной окалины и крови, раскаленный воздух в кругу символов дрожал и плыл. Такие силы могли спалить на месте, оставив лишь пятно сажи. Это не средненькие заклинания, а древнее колдовство, каким пользовались выходцы из прежней гильдии во времена некромантов.
Жаль, что те времена прошли. Забылось многое, попало под запрет.
- Кровью живой и кровью мертвой, заклинаю, дай власть над тем, в ком кровь моя потечет. Взываю, к Силе Крови, свяжи эту нежизнь с моей жизнью, подчини моей воле!
Магия Крови требовала соблюдения некоторых ритуалов. Например, произнесения этой дурацкой, заключительной формулы.
Вогнав абсолютно чистый кинжал в ножны, я снова ухватил оборотня за руку, немного сжал кулак и тяжелые, темные капли упали на его раскрытую и вспоротую ладонь.
Спустя несколько мгновений в руке рыжего расцвел диковинный, кусачий цветок, сотканный из зловещего багрового света. Свились кольцами тонкие, словно нити, ростки. Потянулись к рассеченой ладони, проросли под кожу. Кровь, загадочно мерцая, медленно уходила назад в рану, стягивая за собой края.
Мою ладонь щипало так, будто соли сыпанули. А оборотню и вовсе было больно. Лицо его кривилось, из носа закапала кровь.
Цветок, полностью распустившись, поблек и лопнул мелкой кровавой взвесью. Следом рассыпались с тихим звоном кружащие в воздухе символы. По телу вывертыша прокатилась длинная судорога и он рухнул на одно колено.
Когда я взглянул на свою руку, на коже не осталось и царапины, даже порез на запястье исцелился, как не было.
Я пошатнулся. Магия крови силы жрет о-го-го сколько. Тянет её у всех участников ритуала. Оборотню тоже будет не сладко, он даром не владеет. А у меня этой самой силы и так мало оставалось. Дней пять-шесть невозможно будет создать ничего серьёзного, пока не восстановится потраченное. Все мы, колдуны и колдуньи, жадные до этой самой силы - копим, экономим и жалеем тратить.
-Убьешь меня - сам рядом подохнешь, - хрипло выдохнул я, усердно делая вид, что мне вовсе не тяжело, и добавил раздельно, для пущей ясности: - Убьешь меня - умрешь сам. Долго и мучительно. И только попробуй сбежать - верну, где бы ты ни был. И вот тогда не пожалею.
Мой пленник сидел, оперевшись здоровой рукой о землю и опустив голову.
- Понял меня? - глотнув из фляги, я опустился на бревно.
Оборотень тыльной стороной ладони утер все еще капающую из носа кровь и уставился на меня дурным, голодным взглядом. Я серьезно усомнился в том, что труд древнего ученого под названием "Существа мира сего" был уж таким бредовым.
Вот странно, ни одного человеческого слова, ни звука, так словно не просто позабыл человеческую речь, а вовсе говорить разучился. Даже не вскрикнул!
В заплечной сумке я нашел скрученные в рулон льняные полосы, а из одного из седельных мешков достал одежду на смену.
Снова силком подняв своего пленника на ноги, я скомандовал: 
- Руку подними и без глупостей.
Бинтовал я хоть и небрежно, но крепко. Оборотнево лицо кривилось, мерцали шальные от злости и боли глаза. Не вытерпев, он закусил нижнюю губу.
- Оденься. - закончив с повязкой, пихнул я ему одежду.
Он не спешил, смотрел то на меня, то на вещи в своих руках. Нет, оборотни - разумная нежить. Они прекрасно умеют притворяться обычными людьми, могут жить среди людей, долгое время не вызывая подозрений. Так же, как и обычный человек, вывертыш выпьет в трактире, съест человеческую пищу, заглянет в нужник и предастся плотским утехам. Хотя последнее обычно заканчивается растерзанным телом.
- Живо! - прикрикнул я. По рукам непроизвольно пробежали сполохи огня.
Одевался он неловко, но вполне правильно. Ну, в смысле, не пытался натянуть портки на руки а рубаху повязать на голову.
Мои старые и потрепанные суконные штаны он на себя натянул и теперь пытался, не потревожив плеча, втиснуться в рубаху. Слишком резко двинул правой рукой, и на повязке тут же проступило темное пятно. Повозившись еще немного, он, наконец, с шипением вдел правую руку в рукав, дальше дело у него пошло намного легче.
Одежда моя худому вывертышу была великовата, но мне было плевать, а у него не было никакого выбора.
- Сядь на место и ешь, если голоден, - кинул я ему ложку.
Он её неловко поймал и, где стоял, там и сел на землю. Ложку оборотень держал точно малое дитя, даже не пытаясь зачерпнуть из котелка, упустил черенок из словно бы деревянных, негнущихся пальцев.
Каши мне было не жалко. А то сдохет в дороге, не добравшись до эльфов.
Я достал кинжал, критически осмотрел, обтер оставшимся куском льняного бинта, задумчиво повертел в руках.
Мысли настойчиво возвращались к стае нежити.
Может статься, что этот оборотень очень ценен для Гильдии. Тогда мне за него если и получится что-то выручить, то очень немного.
Нет, ну откуда ему ещё тут взяться? Наверняка от той странной стаи и отбился. Может быть, не поделил чего со своими дружками-подружками, потому и прогнали. Или решил по соседним селениям пройтись, чтобы жертв себе по вкусу выбирать. Места тут глухие, магов днём с огнём не сыщешь. Вояк тоже мало. Из серебра у местных больше монеты. Охоться, сколько хочешь.
Поразительно, как вообще такая разношерстная стая умудрилась не перегрызться меж собой? Ну не уживается нежить ни с кем, даже с себе подобными. Только гули стаями живут. И то вечно друг другу то в плечо вцепятся, то в глотки, то уши рвут.
- Вот теперь мы поговорим. - привычно поглаживая пальцами рукоять кинжала, решил я. - Стая куда ушла?
Оборотень резко повернул голову, золотыми глазами уставившись в темноту леса.
- Так, давай еще раз. - я осторожно попробовал пальцем остроту кинжала. - Стая нежити. Откуда пришла? Куда делась?
Медленно потянулся даром, самыми кончиками пальцев коснулся ещё раскалённых нитей, созданных ритуалом. 
Несколько дней назад я ощутимо поистратился, усмиряя расплодившихся в реке русалок и обнаглевшего топлянника. И восстановиться в полной мере не успел. Так что сейчас с колдовством мне стоит быть осторожнее, а то растрачу последнее и, когда будет нужно, не смогу и мышь прибить.
Пленник болезненно вздрогнул, передернул плечами. Глянул на меня исподлобья, на полмига показав кончики острых клыков.
Я задумчиво почесал в затылке.
Может немой? Может языка не знает? А может смысла вопроса не понял? До этого понимал, что я ему велел, а потом вдруг перестал. Впрочем, его ответа я и не ожидал. 
 	- Сколько ты не перекидывался?
Вывертыш молчал.
- Когда ты был человеком? Ты помнишь, что был человеком?
Досадливо сплюнув в костер, я сокрушенно спросил:
- Ты вообще разговаривать умеешь? - снова молчание. - Язык проглотил?
Оборотень глухо, утробно заворчал и свел рыжие брови.
- С-сн... не-ег-г, - наконец выдавил из себя он.
Я не сразу понял, что это было за слово. Голос у него был под стать, низкий, немного рычащий.
Надо ж! Оказывается, не разучился говорить! Отвык или забыл, наверное.
- Больше полугода? - прикинув, изумился я и заключил: - Это много.
Он внимательно посмотрел на меня, по-звериному склонил голову на бок, рыжие волосы полностью скрыли половину лица. Я ждал, но на этот раз вывертыш не издал ни звука. Я подвел итог:
- Если ты когда-то и был разумной нежитью, то сейчас животные инстинкты начали брать верх над человечьими.
Ответа не последовало. Зверина бестолковая. Наверняка, и не понял, о чем я толкую.
Спрашивать, с какой дури он решил закусить именно мною, а не какой-нибудь пышнотелой, юной крестьянкой, я не стал. Но с крестьянкой у оборотня было бы намного больше шансов, чем с колдуном.
Ни одна хоть мало-мальски соображающая нежить не станет связываться с колдуном, если только не оголодает окончательно. Или если не загнать тварь в угол. Тогда биться будет, как крыса.
Учитель говорил, что, в прошлые времена даже тирразским некромантам, способным поднимать из могил нежить, собственные создания подчинялись не без труда. На это требовались особые ритуалы, много сил и, самое главное, особый дар и долгое обучение. Проще уж упокоить раз и навсегда.
Истреблять таких надо.
Ладно, этот, вроде смрный.
Немного подумав, я скрутил ему руки впереди. Срастется кость неправильно - упадет цена. Гильдия неприхотлива, а вот с придирчивыми остроухими спорить и торговаться не люблю.
Вот теперь вполне можно было немного расслабиться.
Отвесив оборотню напоследок звонкую оплеуху, я подбросил в огонь веток, проверил оружие. Меч под еловым настилом, арбалет у изголовья. Кинжал в ножнах и так очень редко покидал мой пояс. Выудил из сумки "Существа мира сего" и, наконец, уселся на еловой постели, раскрыл книгу.

***
Я...
Я - зверь, запертый в слабом человеческом теле. Или наоборот. Я - человек, вырвавшийся из тела чудовища. На самом деле не так. Я - и человек, и зверь. Оборотень.
Связно думать все ещё было трудно. Я едва мог припомнить кто я и как здесь оказался. Мысли путались, скакали, словно блохи. Человеческий разум мешался с животными инстинктами.
Я даже не понял, как оказался на земле в ставшем непривычным человечьем теле, теряя сознание от боли. Вот только что я был охотником и вдруг поменялся местами с жертвой. А теперь сидел у полыхающего костра и буравил волчьим взглядом человеческого колдуна, пытаясь понять, как так случилось. И почему теперь я чувствовал что-то, словно сковывающее мою волю, жгучими нитями опутывающее, стягивающее все внутри, ограничивая свободу. Хотелось передернуть лопатками, встряхнуться. Но это не помогало.
Я чувствовал, как наливаются жаром, ноют и, тихо похрустывая, медленно срастаются кости, переломанные лошадиными копытами. Три ребра слева и левое предплечье. Сожру скотину, как только будет случай.
От злости и ненависти в глазах темнело. Хотелось мстить. И за плечо, и за тварь, и за скотину блохастую, и за колдовской ритуал, и за все остальное. За все сразу. 
Я осторожно подёргал связанными руками. В ответ плечо пронзило болью так, что пришлось затаить дыхание, скрипнув зубами. Переждал, дёрнул сильнее, но веревки не поддались и на полногтя. Только оставленная колдовством рана снова заставила заскрипеть зубами и почувствовать металлический запах собственной крови.
"Бежать!", - единственная четкая и дельная мысль из всех, что бились в голове.
Ну, ещё и голод. Запах человека дурманил голову, почти заставляя забывать об опасности. Не знаю, что меня все же останавливало. Но своим предчувствиям я доверял.
Мужчина-колдун, не обращая на меня внимания, читал. Но едва мне стоило шевельнуться, он отрывался от своего занятия и клал ладонь на рукоять серебряного кинжала. Я скалился в ответ. 
Не приближайся! Буду биться до конца!
Охотника это не особо пугало. В какой-то момент он шепнул несколько непонятных слов, что-то словно сжал в кулаке. Я задохнулся. Внутри все болезненно оборвалось, в голове словно ощетинился ёж. После этого я старался не делать резких движений.
Нужно бежать! При первой возможности! Как только человек уснёт.
Перед глазами метались яркие в ночи языки пламени. Слышались крики и звон оружия.
Я мотнул головой, пытаясь разогнать эту мешанину из мыслей, чувств, инстинктов и воспоминаний. Любое движение рукой или поворот головы отдавались болью в разорванном плече. Почему не заживает? Почему не останавливается кровь?
Я так и сидел, пытаясь разобраться в себе, понять, почему напал на колдуна. Кажется, раньше я за версту обходил людей имеющих при себе столько серебра, пахнущих травами и чем-то едким и опасным. Тех, в ком чувствовал непонятную мне силу. Я смутно припоминал то, что случилось со мной, медленно всплывали в памяти знакомые лица, обрывки разговоров, какие-то события.
От человеческих мыслей меня отвлёк запах.
Волки. Целая стая. Вожак, тоже почуяв меня, повел своих сородичей в другую сторону.
Они никогда не рисковали. Ни волки, ни другое лесное зверьё, старались не встречаться с такими, как я. Мелкое зверьё пряталось по норам. Те, кто крупнее - хищники уступали дорогу, остальные бежали без оглядки.
Костер медленно прогорал. А я, прикрыв глаза и положившись на слух и нюх, ждал. Ждать я умел. Любой хищник, любой зверь умеет ждать.
Наконец, человек уснул.
Я осторожно поднялся на ноги. С сомнением посмотрел на рукоять меча, что торчала из-под еловых лап, на покоящийся рядом арбалет... Нет.
Крадучись, я пошел прочь. Потом побежал.
Избавиться от веревок, перекинуться и рвануть прочь со всех лап!
Но пока я бежал человеком, со связанными руками. От движений плечо пульсировало болью и горело огнём. Не успевшие надёжно срастись кости ныли. Во рту пересохло, пожалованная мне рубаха промокла от пота. У крохотной речушки я позволил себе остановиться. Упал на колени, склонившись к воде, напился.
Замер. Прислушался, потянул носом ароматный ночной воздух. Только лес шумит. Лес и его обитатели. Не до вас мне сейчас.
Осмотрел верёвочные узлы. Рванул зубами. Поддавались с трудом. Непростые верёвки. Оглядевшись, я приметил острый осколок камня. Держать камень неловкими пальцами было трудно, он то и дело выворачивался из рук, вместо веревок карябал и без того ободранные запястья. Я то пилил веревки, то принимался грызть. Когда остались последние неподатливые волокна, помог себе зубами, рванул руки в стороны.
Измочаленные путы упали на землю. 
Плечо диким зверем грызла боль, хлюпала кровь. Я чувствовал, как шевелятся внутри осколки кости. Досадливо заворчал, потёр изодранные запястья.
Нет, не перекинусь. Придется так идти.
А лучше бежать.
И я бежал. Бежал, прижимая к груди ставшую непослушной, правую руку.
Перепрыгивал поваленные стволы, пригибался, проскакивая под низкими ветвями, огибал особо разросшиеся кусты. Дважды я останавливался у ручьев, чтобы напиться. В темноте и спешке угодил ногой в заячью нору, почувствовал укус, отскочил на шаг и машинально поймал отчаянно верещащего, упитанного зверька, впился клыками. Это поможет. Уж переломанные ребра точно срастутся. Хорошо бы человеческую плоть, но и звериная сгодится. Главное, живая. Жаль, нет времени на полноценную охоту.
Рассвет застал меня на небольшой лесной полянке. Я на ходу догрызал добычу. Отбросил в сторону обглоданную кость, услышав журчание воды, огляделся в поисках ручья. Вода блеснула в первых солнечных лучах. Ручей, выбираясь из-под древесных корней, пересекал по краю поляну и снова терялся среди деревьев. Я напился, неловко зачерпывая воду ладонями, умыл лицо.
Пора.
Но стоило мне подняться, как натянулись жгучие нити. Внутренности скрутило узлами. Лес, небо, трава, ручей - все закружилось в бешеном хороводе. К горлу подкатил тошнотворный комок, по голове словно обухом топора ударили. Я привалился к дереву, впился когтями, иначе бы на ногах не устоял. Медленно поднял руку, утер капающую из носа кровь. В глазах все поплыло, мысли размело в стороны, и теперь они еле двигались, словно в густом меду. Я не помнил, куда бежал до этого, но знал, куда мне надо. Словно в бреду, отлепился от своей опоры и пошел, покачиваясь, как пьяный.
Солнце пекло. В ногах путались высокие травы и бугрящиеся корни. Ветви, словно живые, хватали за одежду, цепляли волосы, хлестали по лицу. Я шел, спотыкаясь. Почти бежал то по звериной тропе, то напрямик через кусты, сам не понимая куда, зачем и не разбирая дороги. 
В горле давно пересохло, но я, почему-то, не останавливаясь спешил вперёд. Попробовал свернуть, но сознание почти померкло. Под каким-то кустом меня вывернуло наизнанку горькой желчью. Разум окончательно помутился.
Сам не понимая как, я оказался на дороге, стиснутой с боков лесом.
Солнце клонилось к закату.
А потом над собой я увидел колдуна. Глаза темные, почти черные и взгляд пустой, колючий.