---

Пролог


Лес притих. Лишь неуверенно посвистывала в ветвях одинокая птаха, да тревожно трещали сороки, перелетая с ветки на ветку.
Лес боялся.
Солнце лишь едва позолотило горизонт, и теперь робкие лучики заставляли бриллиантами сверкать капли росы. По небу ползли легкие пушинки облачков. Хороший будет день.
Человек шел по укромной, лесной дорожке. Закинув на плечо странного вида посох, второй рукой он придерживал под уздцы мышастой масти коня с короткой щеткой гривы и ободранным хвостом. Седло тоже было старенькое потертое и покарябанное. 
В отличие от лесных обитателей, конь не беспокоился, не покрывался потом, не дрожал от страха. Ступал, словно заводная механическая игрушка – ровно, мерно, ни на что не отвлекаясь. Даже хвостом не взмахивал. Как не живой.
Под темно-серой накидкой путника с глубоким капюшоном можно было разглядеть дорогой костюм для верховой езды и высокие сапоги, перчатки за поясом. Низко надвинутый капюшон почти полностью скрывал лицо.
Наконец, взойдя на пологий холм, он увидел то, что ожидал увидеть. Живописное местечко, небольшая долина среди поросших светлым лесом холмов. Деревенька не больше чем в десяток дворов. Тут и речка, и пастбище, и под пашню место нашлось. Во дворах было еще тихо, вот-вот начнется новый день.
Кажется, Мышки. Или Мошки. Или Шошки. На старой шильде рун было не разобрать. Но путнику было все равно, как называется селение. Он достал из седельной сумки флягу, напился воды.
Следовало поторопиться.
Что-то прошептав, путник свистнул негромко.
Лес стал похож на погост - ни движения, ни звука. Стихли даже самые смелые и бестолковые пташки.
Со всех сторон к человеку сбегались быстрые, хищные тени. Гули, вурдалаки, упыри, оборотни, умертвия, коим в этих землях и названия то нет. Чудовища  усаживались полукругом, замирали, посверкивали глазами. Два гуля не поделив место, по разу хватанули друг друга зубами, но тут же успокоились. Стая преданно смотрела на своего хозяина.
Конь зашипел по-змеиному, оскалил гадючьи клыки.
Человек удовлетворённо разглядывал свое свирепое, неживое войско.
Бледный, длиннолапый упырь. Туповатые гули, больше всего похожие на смесь крупной собаки и горбатой гиены, с мощными челюстями и крепкими зубами. Оборотни – человекоподобные звери похожие на волков, свирепые, жестокие, ловкие и прожорливые. Эти могли вернуться в человеческий облик, совершенно не помня, что с ними было. Но хозяин нежити надежно запер их в зверином обличие. Умертвия – гротескные подобия людей с горящими алым глазами, изломанные и изуродованные, знающие только жажду убийства. Ну и вурдалаки – те поднявшиеся мертвецы, что пьют живую кровь.
Путник бледно улыбнулся, вытянул руку, указывая на деревенские хаты:
- Убивайте всех, - приказал он. - Никто не должен уйти. Вас не должны услышать.
Первыми с мест сорвались гули, понеслись вперед, стараясь обогнать друг друга. Следом за ними неуклюже, но неожиданно быстро припустили вурдалаки. Один из оборотней яростно зарычал и, разрывая когтями дерн, стремительно бросился вниз по пологому склону холма. Второй поспешил следом. Через несколько мгновений уже вся стая в пугающей тишине, мертвой лавиной мчалась к мирно спящей деревеньке. Почуяв нежить, дворовые псы, один за другим, подняли вой. Вот темная волна достигла тына, вот преодолела чахлую преграду и рассыпалась на ручейки меж хат и других построек.
Много позже, насквозь проходя разоренную деревню, путник спокойно взирал на растерзанные трупы, пролитую кровь и растянутые на несколько шагов внутренности. Нежить не щадит никого, нежить не видит разницы между ребенком и взрослым. Они просто едят, пытаясь утолить свой вечный голод.
Человек в плаще осторожно обходил тела, стараясь не наступать в кровь. Пнул валяющуюся на дороге плетеную корзинку, полную репы, обошел еще одну, из-под которой натекла жёлто-прозрачная лужа с осколками яичных скорлупок.
Человекоподобный оборотень на двух ногах вышел из хаты с сорванной с петель дверью. Свалявшаяся серая, заляпанная кровью шерсть топорщилась в разные стороны. Яростно поблескивали алые глаза. Увидев хозяина, чудовище встало на все четыре лапы и медленно двинулось следом. 
Постепенно вся стая снова собралась перед человеком в темно-сером плаще, закрепленном на груди серебристой брошью в виде кусающего свой хвост змея.
- За мной, - приказал человек, вскакивая в седло немертвого коня. - Тихо!
Порыв ветра откинул с его головы капюшон, взметнул обрезанные по плечи белесые волосы, и стало видно сколь молод тот, кто приказывал нежити. Приятное лицо, четко очерченные губы, и темные, словно две вишни глаза.
Прикрикнув, молодой человек повел свою стаю по тропинке в том же направлении, от которого уклонился, чтобы накормить нежить.

***
- Да нету тут нежити! Вот вам крест, господин колдун! – осенил себя знаком всеблагих староста и тут же тяжко вздохнул: - Ну, точнее, не было до того. И сейчас не заметили, тихо все было.
Дородный мужик лет сорока, с копной темно-русых кудрей, казался растерянным и убитым. Мял в крупных, намозоленных руках шапку. Мне он назвался смешным то ли именем, то ли прозвищем – Мал.
Я смотрел, как деревенские мужики стаскивают в вырытую неподалеку яму останки. Где-то почерневшую уже по такой погоде руку, где-то остов костей едва скрепленных хрящами, где-то почти не обглоданный труп. Мухи вились тучами, вонь стояла страшная, как на оставленном поле брани.
Хмурые мужики ходили от хаты к хате, искали выживших. Я знал, что найдут только мертвых. Вот здоровенный кузнец, чуть ли не плача, вышел с осиротевшего двора, осторожно держа на руках что-то небольшое, завернутое в окровавленное одеяло. Из-под складки показалась детская ручонка с браслетом из деревянных бусин-оберегов на запястье. Не уберегли. Не спасли.
Нежить никого не щадит.
Здесь я уже насмотрелся на останки и никак не мог поверить в увиденное. Складывалось такое ощущение, что пировала здесь целая стая, не меньше чем две дюжины, а то и все три! Да еще и небывалый случай – стая, состоящая из нескольких видов нежити! Видел я и широкие, с четырьмя круглыми подушечками пальцев, следы гулей. И пятипалые, с противостоящим пальцем, отпечатки оборотней. И с впечатляющими углублениями от когтей, оставленные вурдалаками. Длинные, почти человеческие, отпечатки, только с четырьмя фалангами на каждом пальце, что оставляют только упыри, я тоже заприметил. И следы еще каких-то неизвестных мне тварей. Их я, на всякий случай, перерисовал на пергамент.
В жизни ничего подобного не встречал.
Среди следов лаптей и лап нежити я заметил кое-что интересное, не правильное здесь. 
Едва заметный, нечеткий и почти затоптанный отпечаток сапога. Задумчиво хмыкнув, я медленно пошел по направлению следов, но больше ничего не увидел.
Еще сегодня утром я зашел в село под названием Делянки, как гласила шильда воткнутая неподалеку. Местные суетились, волновались. Женщины причитали, загоняя по домам детей и скотину, мужчины явно куда-то собирались. Меня тут же проводили в молельню, где уже был староста и сельский жрец.
Оказалось, что кто-то еще вчера побежал к соседям в крохотное поселение, в нескольких часах пути отсюда, а нашел только обглоданные трупы.
- Пошлю весть в ближайшую башню, – пообещал я. - Чтобы прислали гарнизон, следопытов, магов.
Пусть магистры разбираются, пусть местный владетель своими солдатами рискует. Один я голову нежити в пасть совать не собираюсь.
- Сколько от вас до города-то? Кажется, к западу дня четыре до Гжеда? – припомнил я ближайшую башню.
- Пять дней, - поправил меня староста. - Пешком. И в Гжеде не наш господин сидит.
Точно! Но все ближе, чем местный властитель. Самый ведь край земель принадлежащих его милости герцогу фон Гарнаде. Придется обращаться к соседу. Нежелательно, конечно, но тут ситуация не из простых.
- Был здесь кто-нибудь, побогаче других? Ну, чтобы без повода в сапогах ходить? - между делом поинтересовался я. - Ну, или праздник какой был? 
- Да не, какие тут сапоги то? - отмахнулся староста.
Я кивнул сам себе и пошел смотреть, как сносят тела несчастных в одну общую могилу. Жрец стоял у самого края и читал заупокойные молитвы. Тела перекладывали хорошими березовыми дровами, обливали освященным маслом. Скоро заполыхает общий погребальный костер. Да и опустевшие дома, скорее всего, сожгут. Ну да это не мое дело.
Я еще раз прошелся по деревеньке, высматривая отпечатки сапог. Поди найди нужный след, когда тут сначала носилась за селянами нежить, а потом бродили в поисках выживших соседи. Ясно одно, обладатель сей обуви пришлый.
Вместе с удрученным старостой, жрецом и молчаливыми мужиками, что занимались погребением, я вернулся в село. Со мной им было спокойнее. И зря. То, что порезвилось в разоренной деревеньке, не по зубам колдуну-одиночке. Если эта разношерстная стая вернется, то сожрут всех, и меня в первую очередь.
Вернулись в Делянки мы с сумерками. Стояла тишина, даже дворовые псы не лаяли. Мужики торопливо разошлись по домам. На ночлег староста предложил расположиться у себя.
Я тут же попросил перо, чернила, пергамент и к утру собрать еды в дорогу. А сам отправился ставить защитный контур вокруг уцелевших Делянок.
Сейчас, в одиночку, я больше ничем не мог им помочь. Дожидаться помощи из города не имело смысла. Разбираться то тут уже не с чем. А наставить контуров вокруг других селений и окрестности прошерстить и без меня смогут. 
Я зажег в ладони небольшой огонек и пошел вокруг хат. Было тихо и мирно. С уханьем, большими тенями скользили филины. Светящимися глазами проводил меня сидящий на заборе кот. В кустах пофыркивал еж.
Ветерок тихонько шелестел листьями. Лес поскрипывал, вскрикивал на разные голоса. То ночная птица, то, точно женский плач, голос лисы. Где-то очень далеко перекликались волки.
Закончив с контуром, я вернулся к добротному срубу старосты. Тот, беспокойно озираясь, ждал меня на крыльце.
- Тихо тут, - успокоил я.
- Ну так в дом пошли, - оживился Мал, смелее смотря по сторонам. - Отужинаете, чем богаты...
Я молчаливо согласился, пригнул голову, чтобы не жахнуться лбм о притолоку.
В горнице, приметив рукомойник, умылся, обтер лицо висящей рядом холстиной и сел за выскобленный стол.
Заплаканная девчонка, лет десяти быстро поставила передо мной глубокую миску с кашей, вторую с творогом, ломоть утреннего хлеба и большую кружку мёда. Запрошенные мной письменные принадлежности уже поставили рядом с горящей свечой.
Староста уселся рядом.
- Дочка? - спросил я, поискав глазами куда-то испарившуюся девчонку.
- Средняя, - кивнул Мал. - Старшую две осени назад замуж выдал.
- А жена? - впрочем, не особо интересуясь, спросил я.
Староста, погрустнев, промолчал. Я мысленно пожал плечами. Что чужаку за дело?
Огонек сальной свечи затрещал, задергался на фитиле. По стенам запрыгали угловатые, гротексные тени.
Я, ничуть не боясь обжечься, протянул руку, кончиками пальцев коснулся оранжевого лепестка огня. Погладил, словно крохотного, хрупкого зверька. Огонек на фитиле качнулся, вырос вдвое, ласковым теплом лизнул пальцы. Теперь свеча горела ровно, ярко, уютно.
Люблю пламя, и оно отвечает мне взаимностью.
- Последними родами вместе с дитём умерла, - все же ответил хозяин. - Давно уже.
Больше я вопросов задавать не стал, голова и сам не лез с разговорами. Только мрачно хмурил брови, да раз тяжело вздохнул. То ли жену вспоминал, то ли несчастных соседей, всех до одного угодивших нежити на зуб. Так что ужин прошёл в молчании.
- Иди, Мал, спать, - буркнул я, отодвинув от себя опустевшую плошку. - Письма напишу да отправлю.
Хозяин дома рассеянно кивнул, показал мне закуток отгороженный занавеской, собрал пустую посуду и, пожелав мне доброй ночи, ушел в сени, откуда двери вели в другие горницы.
Несколько минут я еще слышал, как он о чем-то тихо так, что слов не разобрать, переговаривался с дочерью. Слышался плеск воды в кадке, звяканье плошек. Потом все стихло, хлопнула дверь.
Я придвинул к себе гусиное перо, глиняную чернильницу, лист пергамента и взялся за дело.
"Деревня Мышки, герцогства Гарнаде. Массовое нападение нежити. Срочная помощь магического и силового характера!» поставив дату и свою подпись, я посыпал лист песком и принялся за второе письмо, в Гильдию. Это послание было чуть более подробным, коротко я описал свои наблюдения и выводы.
Закончив с письмами, я задул одну из двух свечей и, хватая дымные хвостики, поднимающиеся от чадящего фитиля, зашептал заклинание. Зашелестели перышки, невзрачная серая птичка, с сокола размером, распахнула крылья, склонив головку, покосилась на меня оценивающим взглядом. С коротким письмом вестник полетит быстрее ветра. Такой птичке не нужны еда и вода, не страшны ей хищники – кого заинтересует дичь, которую и съесть-то нельзя? Летают такие птички, примерно как почтовые голуби, с той лишь разницей, что голубя нужно научить а потом ещё и молиться, чтобы его кто не подбил дорогой. А вестнику достаточно только сказать, куда отнести письмо – сам найдет.
- Гжед, - прошептал я, поглаживая птаху по грудке: - Башня магистра Одо.
Птичка ухватила свернутое в трубочку письмо когтистыми лапками, ударила крыльями и стремительно скользнула в приоткрытые ставни. Вот ведь летун! И крылом не задел!
Я сотворил вторую птичку, значительно крупнее и сильнее первой. Этому вестнику лететь гораздо дальше, да и письмо побольше будет.
К ночи, если птичник не проворонит, в Гжеде будут знать о случившемся. Утром выдвинутся. В столицу же вестник долетит за несколько дней. Плотно закрыв ставни, я положил рядом с постелью свой меч, пихнул под подушку кинжал и спокойно уснул.

***
- Ой не отправлялись бы вы, господин колдун! - искренне посоветовал староста. - А то как нежить все еще здесь где-то бродит?
Я только что ещё раз проверил и укрепил отпугивающий контур и теперь затягивал подпругу. 
Кобыла была не в духе. Косила темным глазом, переступала крепкими ногами в белых чулочках.
- Спасибо, уважаемый, но я спешу, – я заглянул в увесистые сумки, удовлетворённо кивнул.
- Сожрут, как пить дать! – попытался урезонить меня староста.
До сих пор не сожрали и сейчас, дай Всеблагие, не сожрут. 
Перекинул сумки через седло, похлопал по шее всхрапнувшую кобылу и недоверчиво хмыкнул:
- Кто сожрет? Село ваше цело стоит, нежити и не видели!
Я задумчиво провел пальцами по амулетам на шнурках и цепочках свисающих с шеи.
Жилья в этой глуши мало, потому и знати раздают земли так щедро. Одни леса да болота. До столицы путь долгий, осень на носу.
Если не потороплюсь, по испортившейся погоде добираться долго, муторно. Да и информация, что я теперь везу в гильдию, требует спешки. И учитель еще просил не задерживаться.
Староста только рукой махнул, поняв, что я все одно уеду. 
Заседлав, наконец, кобылу и закрепив поклажу, я повел ее со двора. Мал увязался провожать, молча шел рядом, хмуро глядя себе под ноги да изредка по сторонам.
- Ладно, Мал, - остановился я у тына. - Будьте тут здоровы. Да из домов лишний раз носов не кажите, пока помощь не придет. Сам знаешь, береженого Всеблагие берегут…
- И вы, господин колдун, осторожнее будьте. Да по сторонам смотрите, не зевайте, – в свою очередь, пожелал мне староста.
Я же в очередной раз подумал, что "господа колдуны" по лесам и дорогам необжитых земель не ходят. 
Я вскочил в седло, тронул пятками лошадиные бока. Мал долго смотрел мне вслед, даже знаком Всеблагих вдогонку осенил. Наверняка надеялся, что с немолодым, но по-медвежьи крепко сложенным, наполовину седым колдуном может и не случится ничего.