---

***
Лошадь шла тяжелой рысью, фыркала и то и дело переходила на шаг. До первых ив мы добрались через час, когда в черном небе уже давно зажглись звезды, а две луны спешили друг другу навстречу. Чуть дальше, на берегу нашлась и прозрачная березовая рощица.
Я решил остановиться на ночевку.
Зажег в ладони маленький, но яркий светлячок, посадил себе на плечо. Первым делом, я перевязал оборотневу веревку от седла к дереву. Пленник только зло усмехнулся, усевшись на земле. Потом уж занялся другими делами. Расседлал кобылу, промыл ее раны водой и смазал заживляющей мазью, дал овса и привязал к березе на длинном поводу.
Стоянку я обустраивал кое-как. Березовая постель оказалась не так пышна, как хвоя, зудели комары. Зато рядом был удобный, пологий бережок, а сухой ствол поваленного ураганом дерева горел просто отлично, давая ровное тепло и яркий свет.
Я и сам вымылся, кое-как отполоскал рубаху, отчистил от гульей крови куртку со штанами.
Вывертыш устало перебрался ближе к костру, остановившимся взглядом уставившись в огонь. Обожжённой рукой он старался ничего не касаться и даже пальцами не двигать.
Безразлично жуя кусок хлеба с сыром, я с интересом посматривал на него.
Рыжий отбивался мечом, рукоять которого словно угли, жгла ему ладонь. Ни за что бы не подумал, что оборотень кинется мне на выручку. От такой большой стаи голодных падальщиков трудно отбиться даже двум магам, что уж говорить обо мне одном? Но вывертыш своим вмешательством склонил чашу весов в мою пользу.
Лишь иногда морщась, оборотень принялся по-звериному зализывать ожог.
Дожевав последний кусок, я тяжело поднялся на ноги. Обошел костер и навис над оборотнем. Тот медленно поднял на меня спокойный взгляд.
- Покажи, - парень замешкался. Пришлось прикрикнуть. - Ладонь покажи!
Голубые холодные глаза тут же вспыхнули расплавленным золотом. Он опасливо протянул ко мне связанные руки.
Я ухватил его за пальцы, раскрывая ладонь. Кожа покраснела, покрылась большими белесыми волдырями и сочилась сукровицей, кое-где и вовсе повиснув ошметками.
Я хмыкнул, разглядывая ожог.
Рыжий только скривился и, решив, что я уже вдоволь насмотрелся, опустил руки и снова принялся за дело, не обращая больше внимания на меня.
Чертовы звериные инстинкты! Когда человек ведет себя как зверь - это выглядит ужасно, противоестественно, отталкивающе, отвратительно.
- Прекрати! - не сдержавшись, я отвесил ему подзатыльник.
Ухватив вывертыша за запястья и не обращая внимания на утробный рык, я распутал ремни:
- Иди, вымой.
Парень морщился, разминая совсем затекшие руки.
- Живо! - снова прикрикнул я.
Вывертыш поспешно поднялся и, тут же исчезнув в темноте за кругом света, ушел к воде.
Я не слишком опасался, что он снова сбежит. Верну, если что.
Подкинул в костер дров, за ремень подтянул свою заплечную сумку, уселся на траву. Вернулся оборотень минут через десять. Мокрый с ног до головы, взъерошенный, в липнущей к телу одежде. Хорошо хоть додумался смыть с себя гулью кровь. Глянул на меня недоверчиво.
- Сядь, - указал я ему на место перед собой и буркнул: - Руку давай. 
Я достал из сумки рулон льняных полос, вытащил из-за пояса кинжал. Увидев оружие, рыжий ощерил клыки и качнулся от меня в сторону.
- Не дергайся. Ничего я тебе не сделаю.
Оборотень сидел, словно кол проглотив, готовый дорого продать свою жизнь. Напряженно следил за моими действиями.
Надрезанный лен с треском разошелся от рывка. Я, не особо осторожничая, насухо промокнул ожог тряпкой. Оторвал еще чистый кусок. Зубами выдернул из выуженной из сумки бутылочки пробковую затычку и смочил клок ткани кисло пахнущим, желтым облепиховым маслом. Вывертыш поморщился, когда я ухватил его за стертое веревками запястье, но и только.
Тщательно смазав обожжённую серебром ладонь, я бросил масляную тряпку в костер. Огонь с благодарностью принял подачку и тряпка, быстро прогорев, рассыпалась горячей золой.
Таких терпеливых остроухие любят особенно, отметил я про себя.
- Кто вожак? - в общем-то, на этом лечение можно было и закончить, но я снова полез в сумку: - Как вы вместе собрались?
	Оборотень неопределенно дернул плечом. Перебрав почти все содержимое сумки, я, наконец, извлек нужную баночку, снял крышку и понюхал темно-зеленую кашицу из меда, листьев лопуха и подорожника. Очень хорошо при ожогах.
	- Ты из стаи? Той, что в Мышках порезвилась, - оборотень явно не понимал, о чем я говорю. - Недалеко от того места, где ты мне попался. Чего молчишь-то? Я ж знаю, что ты не немой. Отвечай.
Он тяжело вздохнул, словно с мыслями собирался.
	- Н-нет. Не в ст-тае! - замотал головой мой пленник: - О-од-дин.
- Хочешь сказать одиночка? - изумился я. Немного подумав, оборотень кивнул.
	Мне, вроде бы, и верилось, да не очень. Ну не может быть таких совпадений. Откуда ж он тогда взялся то? Если не врет.
	- Стаю ты эту видел?
	Рыжий озадаченно потер нос свободной левой рукой.
	- Ч-чуял. С-с др-ругой… - он поморщился и, глубоко вздохнув, продолжил прерванную фразу, тщательно подбирая и выговаривая слова: - С-ст-тор-роны п-прише-ел.
- Сам ты туда ходил? В Мышки. 
	Рыжий покачал головой.
	Возможно, и не врет. Уж очень мне запомнился его непонимающий взгляд, когда я в прошлый раз про стаю эту выспрашивал. Да и больно голодный он для нежити, которая целую деревню разорила.
Зачерпнув пальцами зеленую мазь, я принялся щедро накладывать её на обожжённую кожу. Рыжий только кривился.
О его причастности к стае я решил подумать на досуге. Вроде и врать то ему никакого резона. На его счету наверняка достаточно жертв, что с Мышками, что без. На крайний случай, учитель вытянет из него правду. Но тогда я скорее всего останусь без гонорара. В лучшем случае выручу не больше семидесяти золотых.
	- Чего не сбежал-то, когда жареным запахло?
Рыжий досадливо рыкнул, опустил глаза и дёрнулся, пытаясь избавиться от моей хватки, но я и так его отпустил.
	- Ну, теперь уж поздно, - ухмыльнулся я.
Вытерев мазь со своих рук ещё одним куском бинтов, я принялся за повязку, слоем льна отделяя друг от друга каждый палец, завязал последний узел.
	- Вот еще, - вспомнив, я щелкнул пальцами: - Покажи плечо.
Оборотень невозмутимо выпутался из рубахи и явил моему взору россыпь ссадин, бледных синяков, бурую от грязи и засохшей крови повязку. Я подрезал мокрые, вконец грязные бинты и, бросив их в костер, принялся оглядывать раны-трещины, покрывшиеся толстыми, жесткими корками. Парень непроизвольно напрягся. Да наверняка, плечо все еще ныло. Я заставил его так и эдак двигать рукой и, отметив, что движения пока скованные, отпустил.
- Есть будешь?
Оборотень промолчал. Подхватив веревки, я повертел в руках жесткие пеньковые петли и, поднявшись на ноги, приказал:
- К березке садись.
Вывертыш скривился, оскалил клыки в насмешливой ухмылке, но нехотя выполнил приказ.  Я только усмехнулся и, бормоча заклинание укрепляющее путы, связал его руки за бело-черным стволом. Вывертыш досадливо поморщившись, ожег меня таким злобным взглядом, что впору упасть на землю горстью пепла. Но в следующий момент он опустил голову, вперившись взглядом в траву у своих босых ног.

***
В большом зале каменного подземелья было зябко. Почти холодно. По плечам бежали мурашки. Здесь было сумрачно, гулко, холодно и неприятно. Я то и дело морщился. Смердело старой кровью, мертвечиной, чем-то затхлым и ещё тополянником. Эти твари, пока живые, пахнут водой, а мертвые - сушёной рыбой.
И это ещё здесь убирают дважды в день, проветривают при помощи хитрых отверстий и воздуховодов в стенах. А не помогает, всё равно запах есть. Въелся в камни за столько лет, в столы впитался. И сколько ты их не скобли, ни мой, ни три жёсткой щёткой, ни заклинания твори - не вытравишь запах.
В центре зала стояли широкие столы с укрытыми холстинами телами.
Кому что достанется? Поди, угадай.
Стояли мы стайкой у стенки возле входа и ждали мастера Шуго, что науку целительства преподавал.
- Ох, только бы не оборотень! - застонала шёпотом Калина: - Боюсь я их, страсть!
Калинка была из целителей. 
Красивая. Льняные волосы, обычно волнами до самой поясницы спадающие, сейчас в косу убраны. Глазищи светло-ореховые на нежном, белом личике и губы пухлые и алые. На ладной, тонкой фигурке кожаный фартук нелепо топорщится. Красивая она, только учёба ей трудно даётся. Вот, видимо, строение оборотней она так и не зазубрила.
- А ты ему голову сразу откромсай и бояться нечего! - жеребцом заржал Тиам и толкнул меня локтем в бок.
Этот был, как и я, из боевых. Невысокий, кряжистый. Упёртый, как баран. Тиам был без роду-племени. На него глянешь и не поймёшь, в каком краю родился. Смуглый, черноволосый, но со светлыми глазами и прямым северным носом на широком, как луна, лице.
Друг мой лучший. Калина нравилась ему, потому и пытался он всякий раз уколоть ученицу, надеясь обратить на себя внимание.
Ещё один мой лучший друг сидел на скамье у стены, вытянув вперёд худые, длинные ноги, и с безмятежным видом улыбался. Инакен больше к травам тяготел, к зельям. Боевого в нём было разве что против кошки.
Калинка все причитала и тряслась.
- Доброе утро, бестолочи, - мастер Шуго стремительно влетел в зал.
Был он высок, строен и приятен внешностью. Мягкие черты лица, мечтательный взор ясных серых глаз вечно устремлен вдаль. Изящные ладони с длинными пальцами. Так посмотришь и не подумаешь, что тушу гуля он выпотрошит за пять минут. Ещё за пять снимет шкуру и вырежет костяк.
- Все к столам, - приказал учитель. - Что вы плететесь, как улитки? Калина, страх ноженьки тебе подрубил?
Со всех сторон в девку полетели смешки и колкие советы.
- Лучше тут мыть седмицу, чем оборотня разделать? - не удержался и я.
Будущая целительница покраснела, опустила глаза в пол. Видя это, учитель нахмурился:
- Нечего зубоскалить, неумёхи! - прикрикнул на нас Шуго. - Вы все тут хороши! Нечего столбами верстовыми стоять! Быстро к тушам, пока они не протухли! Думаете легко охотникам добывать для вас, лоботрясов, материал? Калина, третий слева! Ты что, считать не умеешь? Третий, я сказал!
Девчонка, разглядев, что на указанном столе под холстиной скрывается что-то огромное, попыталась тишком пристроиться к другому столу. Но с учителем Шуго такой номер ни за что не прошёл бы.
- Берн, четвёртый! Тиам, первый справа. Акхель, увалень деревенский, вставай рядом с Флорой! Да смотри, чтобы она в обморок не упала!
Тихая, застенчивая Флора покраснела до корней волос. Нервно убрала с худого, изнеможённого лица тонкую, тёмную прядку.
Я потянул за край холстину.
Гуль!
Тьфу ты! Ну что я, гулей не резал? С этой мерзостью и за полчаса управиться можно. Калине, конечно же, достался оборотень.
Я, помогая себе  большим ножом, принялся снимать шкуру.
- Ну что, криворукие, куда надо ножом ткнуть, чтобы упырь издох? Что, молчите? Тиам, перед тобой упырь, показывай!
Друг заговорил, и эхо слов прогулялось под сводом, словно передразнивая.
- Вот сюда, - ткнул Тиам кончиком тяжёлого ножа чуть пониже слухового отверстия на голове дохлого упыря. - Тут узел.
Морщась от волнами накатывающей вони, я вывалил скользкую требуху в ведро. Покосился - Калинка, чуть не плача, неловко пыталась вскрыть грудину.
- Нож другой возьми, дурында! - прошипел я. - Опять наставник накажет!
Дверь скрипнула. Я обернулся.
К нам шёл старик.
Невысокий, с короткими волосами и бородкой посеребрёнными сединой. Он не был отмечен никакими знаками гильдии. Простые брюки и жилетка, белоснежная рубаха. Но на поясе ножны с кинжалом. 
Тёмные его глаза быстро пробежались по нашим лицам и заданиям.
- Доброе утро, господин делла Коста, - почтительно склонился наставник.
Мы торопливо повторили его приветствие.
- Не отвлекайтесь, - обронил старик, прохаживаясь вдоль столов. - Я не помешаю. Просто посмотрю.
Я вернулся к своему гулю, вычистил нутро. Что годилось на зелья, сложил отдельно. Правда, в гуле ценного мало, разве только сердце да зубы.
- Как тебя зовут, юноша?
Я поднял глаза. Старик стоял по другую от меня сторону стола и внимательно наблюдал за моими действиями.
- Берн, господин, - я застыл с щипцами в руках. - Шульц.
- Смотрю, ты не из целителей, - задумчиво произнёс он. - И это хорошо. Больных я бы тебе не доверил. Если согласен у меня учиться, с завтрашнего дня будешь приходить после уроков.


***
С самого утра я то и дело проходил мимо рыбацких деревень. Около каждой из них берега были густо утыканы мостками и небольшими причалами, по речной глади сновали лодки, сушились на распорках сети и рыба нанизанная на длинные прутики. Мальчишки сидели с удочками.
Оборотень был тих, послушен и сегодня проблем еще не успел доставить. Я надеялся, что так оно теперь и будет. И если вывертыш думал, что за помощь с гулями я его отпущу - то он очень ошибался..
Как и рассчитывал, Плот я увидел сразу после полудня.
Еще два десятка лет назад это был небольшой поселок плотогонов. Теперь же он разросся до города. Отстроилась добротная деревянная крепость, выросли сторожевые башни. За надежными стенами, словно грибы после дождя, повыскакивали дома, где-то богаче, где-то беднее. В открытые ворота заезжала телега, запряженная неказистым осликом. Под стенами города беспорядочно жались лачуги. Шумел небольшой рынок рядом с портом. Звонко стучали топоры. С противными криками в небе  носились чайки.
Вывертыш поравнялся со мной, заворчал зверем и осторожно переступил петлей опустившуюся на дорогу веревку.
- Не дури, - проронил я. - Ничего хорошего из этого не выйдет. Мне не нужны неприятности, думаю, тебе тоже.
Лучше уж остаться с дохлым оборотнем, чем выплачивать виру за погибших и проходить разбирательства в Гильдии.
Я за цепочку вытянул из-под рубахи жетон охотника за головами.
За эту работу обычно берутся те, кто убивает не задумываясь, кто не испытывает жалости и угрызений совести. А еще те, кто не брезгует работать одновременно на Корону, на властителей помельче, на тайные службы и на всех, кто может заплатить за их услуги. Охотники преследуют тех, за чью голову объявлена награда: беглых каторжников, врагов Короны и прочих преступников. За деньги берут и частные заказы. Охотников за головами никто не любит, но их умения пользуются спросом. Вот тогда-то воротящие носы и плюющие вслед люди в ножки кланяются, в глаза заглядывают и мягко стелют. Да так мягко, что спать жестко. Но народ предпочитает не связываться.
Только иногда лучше быть охотником за наградой, чем охотником за нежитью. Кто захочет связываться с пойманным оборотнем? 
Как раз для подобных случаев я и обзавелся этим прикрытием.
С таким пленником могут и на борт не пустить, и в ночлеге на сеновале отказать. Некоторые даже со двора не выглянут, чтобы еды продать. Пару раз бывало, что слишком самоуверенные деревенщины пытались пришибить мой трофей. А то вдруг, у меня самого не получится?
А тут преступник и преступник. Мало их таких?
Оборотень задумчиво глянул на меня человечьими глазами, чуть приподнял бровь и, заметив жетон, понимающе оскалил человеческие зубы в ухмылке. Этим и ограничился, ни слова больше не сказав со вчерашнего вечера.
Первым делом, я посетил местного кузнеца и справил оборотню кандалы с короткой, всего в три звена, цепью и хитрыми внутренними замками. Бородатый немолодой мастер, состоящий, казалось, из одних мышц, жил и ремней, задержал взгляд на стальном жетоне, показал, как действует механизм оков. Глянул с неприязнью на тощего оборотня, явно не догадываясь о настоящей силе, что таилась в обычном с виду парне.
- Выдержат, - уверенно пророкотал кузнец: - Такого, охотник, они удержат и подавно.
Я расплатился и тут же нацепил на вывертыша обнову. Парень на пробу дернулся, но тут же схлопотал полновесный подзатыльник. Впрочем, распутывать веревку, стягивающую оборотню локти, я не стал. Так оно надежнее.
- Не дури, - повесив серебряную цепочку с ключом себе на шею, еще раз напомнил я. - И все у нас будет мирно и хорошо.
Пройдя через рынок, я прикупил пару рубах, мех вина и овса для Вороной.
Совсем недавно порт достраивался, я насчитал три новых пирса и добротные склады со стражами у входа. Правильно, людское добро сторожить надо.
Каменя здесь разливалась широко, спокойные темно-синие воды, казалось, не двигались вовсе. 
На волнах покачивались четыре толстобокие, торговые ладьи.
Дюжие портовые грузчики, под надзором хозяев грузов и капитанов, споро разгружали два судна. Слышались ядреные ругательства то одних, то вторых, то третьих. Работники катили бочки, несли короба и мешки, опечатанные разными сургучными пломбами. Какая пломба такой и груз.
Ещё одна ладья стояла пустой, только дежурный прохаживался по причалу. Четвертая была загружена.
За вполне умеренную плату я с легкостью договорился о проезде двух человек и лошади до Больших Зайцев. И то, за кобылу пришлось заплатить втрое больше, чем за меня и оборотня вместе взятых. Нужно было ее на берегу продать. Рассчитывал я, конечно, сойти на берег на два дня позже. Но капитан еще до этого уговорился взять в поселке груз, после чего места для меня, оборотня и, уж тем более, для кобылы не останется.
Но расстраиваться я и не подумал. Хорошо, что хоть так.
Мне повезло, и эта посудина как раз собиралась выходить. Видимо, на борту имелось что-то незаконное, что следовало бы скрыть от начальника порта. Команда, состоящая из полного сброда, меня немного смущала, но не так сильно, чтобы я капризничал. Тем более, капитан их внушал мне доверие. Коренастый мужик с бородатым обветренным лицом и натруженными руками, не суетясь и не сомневаясь, указывал что, где расположить и как закрепить.
Узнав, что я охотник за головами, да ещё и с пойманным преступником на привязи, капитан немного помрачнел, но от уговора не отказался.
- А чего живым-то ведешь? - полюбопытствовал он. - Поди, с головой-то мороки меньше?
- Так с заказчиком уговорились, - пожал я плечами, пересыпав монеты в подставленную ладонь, и подтолкнул оборотня вперед.
Капитан махнул рукой.
А представься я охотником с оборотнем - топал бы пешком.
На борт по шатким сходням оборотень взошел легко, не задумываясь и не глядя под ноги. Вороной же пришлось завязать тряпкой глаза. 
Разместиться мне было велено на корме, среди грузов. Понятное дело, чтобы не мешать. Ящики, бочки, тюки и мешки были закреплены веревками, привязанными к крепким скобам, вбитым в палубу.
Ну вот и нашлось, к чему оборотня приковать.
Отплытие задерживалось. Около причала топтались трое стражников, красномордый толстяк и еще крепкий седовласый вояка при мече. Из разговора я понял, что толстяк - глава порта, а вояка - начальник гарнизона.
Капитан ругался шепотом, показывал красномордому бумаги, тыкал пальцем в сторону грузов. Всей компанией они и правда поднялись по сходням, прошлись по палубе. Начальник гарнизона потребовал показать черные пломбы на нескольких мешках с мягкой рухлядью, потом велел вскрыть два ящика. Капитан протестовал, показывал пломбы, размахивал бумагами. Наконец,  осмотр продолжился.
Завидев меня и оборотня, проверяющие оживились.
- Попросились до Зайцев, - ответил капитан на вопросительный взгляд.
- А почему один закован? - ядовито поинтересовался начальник порта и тут же поскучнел, заметив мой жетон.
- Показывай дальше, - распорядился старший гарнизона.
Наконец, уже в сумерках, облазив всю ладью и ничего не найдя, проверяющие отбыли восвояси.
Капитан приказал отдать швартовы. Команда засуетилась. Ладью качнуло, плеснула о борт волна. Вяло перешучиваясь, десяток матросов налегли на весла, уперлись в дно, помогая судну отстать от причала, выйти на середину реки и встать на курс.
Один из матросов зажег несколько масляных ламп, развесив их на носу и у бортов. Окликнув меня, молодой крепкий парень щербато улыбнулся и предложил фонарь. Я отказываться не стал.
Берег медленно проплывал мимо. В густых сумерках я еще мог разглядеть соломенные крыши деревенских хат и тускло светящиеся оконца. Вскоре окончательно стемнело, едва угадывались очертания прибрежного ивняка. Команда, по приказу капитана, убрала под скамьи весла и опустила парус. Капитан оставил у правила двух дежурных и удалился под парусиновый навес, остальная команда тоже уже вповалку храпела прямо на палубе или скамьях. Только два матроса, устроившись на носу, еще тихо переговаривались с дежурными, распивая бутыль крепкого вина.
Я задумчиво смотрел на черную гладь реки и бегущую по ней серебристую рябь. 
Через два дня я буду в Больших Зайцах. А уж там и до Стального Пути всего пять дней, если поспешить.
Пахло водой, водорослями и уже немного осенью. Иногда тянуло печным дымком, но больше жилья я не разглядел. Ладья медленно рассекала высокой грудью воду, низко осев под тяжестью груза.
Даже сидящий рядом оборотень меня в эту ночь не раздражал. Кстати, вел он себя очень смирно. Только то и дело передергивал плечами, морщился, закусывал потрескавшиеся губы и мотал головой, словно пытаясь избавиться от дремы или назойливых мыслей.
От еды вывертыш, скривившись, опять отказался. Чем уж ему не понравилась трапеза из хлеба, сыра, вяленого мяса и лука, я не знал.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за баррикадой ящиков и мешков нас не видно, да и не смотрит никто, я подошёл к оборотню, показал сжатый кулак и освободил ему скованные за спиной руки. А то ведь, и вправду отвалятся.
Кандальная цепь звякнула о скобу.
Рыжий с наслаждением потянулся, повел плечами. Пересел, привалившись спиной к ящику, и принялся разминать затекшие кисти. 
Удобно устроившись на тюке с тканью, я через низкий борт потянулся пальцами к воде, погладил холодные черные волны, что расходились от носа старой, перегруженной посудины и довольно вздохнул.
Где-то у борта зашебуршилась крыса, вылезла в пятнышко лунного света и, воровато оглядевшись, принялась умывать мордочку. Грызуны на корабле были толстые и наглые, отъевшиеся на грузах.
Оборотень среагировал мгновенно.
Тварь разъяренно и испуганно завизжала, и тут же замолчала, хрупнув свернутой шеей. Но не успел я порадоваться, как влажно затрещала раздираемая шкура и мясо, захрустели на зубах оборотня косточки и хрящи.
Очарование ночи пропало мгновенно.
- Прекрати! – одернул я.
- М? - на секунду стих хруст.
- Это крыса, - с отвращением заметил я. Рыжий озадаченно посмотрел сначала на свою добычу, затем на меня. - Тебе самому не противно?
Оборотень снова торопливо захрустел, выкинул за борт то ли клочок шерсти, то ли лапку. Недавний ужин (нормальный ужин!) ненавязчиво толкнулся наружу.
Сколько раз смотрел на останки после нападения нежити, сколько трупов видел, а тут стало мерзко до тошноты.
- Н-нет. - буркнул рыжий, покосившись на недоеденную крысу, чей хвост шнурком свисал из запачканного кровью кулака: - Я г-голоден.
Все же, в парне слишком много зверя.
Я скривился..
- Нежить не слишком б-брезглива. - буркнул он, с отвратительным похрустыванием продолжая свою трапезу, и выбросил ещё одну лапку.
Я судорожно сглотнул, стараясь подавить неумолимо подступающую тошноту и пытаясь не думать о том, что свою добычу вывертыш жрет сырьем, вместе со шкурой и всеми потрохами. Сама добыча смущала меня не меньше.
- Даже слишком не брезглива. – гадливо скривился я, нервно сжимая пальцами рукоять кинжала.
Я очень надеялся, что свой ужин не выблюю за борт. Хотя, почему-то, завороженно наблюдал за пожиранием грызуна.
Оборотень торопливо дожевал крысу, оглядел оставшийся лысый хвост и, с сожалением швырнув его в воду, облизал с пальцев крысиную кровь.
- А гордость? - героически сдерживая тошноту, просипел я.
Оборотень глухо, обидно засмеялся. Перегнулся через борт и, пригоршнями зачерпывая речную воду, напился.
- Г-гордость н-нежити вообще не свойс-ственна. - вывертыш паскудно ухмыльнулся.
Это я и без него знал. Для нежити не существует брезгливости, принципов, гордости, чести, жалости, сострадания, любви и прочих человеческих чувств. Нежить, не разбираясь, загрызет жену, детей, родителя и лучшего друга.
Сейчас он заикался меньше, но говорил медленно и старательно произнося каждый звук.
Я покосился на оборотня, задумчиво уставился на лунную дорожку, подивившись неожиданной разговорчивости рыжей нежити. Да еще и говорит так чисто, складно, умные слова знает!.. 
Вывертыш резко повернул голову на шорох, подобрался, уставившись на ящики и тюки, меж которых мы устроились на ночь.
Здоровенная крыса смело выглянула из-за ящика, пошевелила усами и деловито перебралась поближе, видимо надеясь урвать кусочек чего-нибудь. Я резко хлопнул в ладоши. Звук получился звонкий и громкий, крыса тут же пискнула и юркнула назад в темноту, затаившись среди грузов.
Оборотень посмотрел осуждающе, но пожав плечами, промолчал.
А я надолго задумался, пустым, как стеклянным взглядом уставившись в одну точку.
- Хреново так жить... - наконец покачал головой я, снова перекинув руку через борт и рассекая пальцами медленно текущую воду. Оборотень издал странный звук, отдаленно напоминающий вопрос, и я продолжил: - И тебе нравится такая жизнь?
- К-какая "такая"? - подался вперед он.
- Жалкая и никчемная! - припечатал я. -Ты не имеешь души. Не можешь жалеть и чувствовать... Ты не имеешь принципов, морали. Даже желаний у тебя нет, кроме как кого-нибудь убить и сожрать!
Рыжий как-то странно на меня посмотрел и растянулся на палубе, подложив под голову руки. Я думал, попробует возразить, но он молчал.
Видимо, лицо у меня было зверское, потому что вывертыш истолковал мое молчание по своему и тихим, каким-то даже извиняющимся голосом произнес:
- Не злись, к-колдун, - он завозился в темноте, по-звериному поджимая обожжённую серебром правую руку: - Я же н-нежить. Что с-с меня взя-ать?
Ну, взять-то можно многое! Шкуру на стену, например. Ещё клыки-когти, сердце, печень и кровь на зелья.
- С чего бы мне злиться? - изумился я. - Ты - нежить, и отношение к тебе соответственное. И иного не будет, так же как и ты снова не станешь человеком.
Рыжий поднялся и ловко пробрался к борту. Я шепнул пару слов, шевельнул пальцами, готовый если не поймать его за ворот, то хоть ухватить заклинанием, оглушить, ударить болью... Но вывертыш и не думал сигать в воду. Он передернул костлявыми плечами, встал на колени, зачерпнул пригоршню воды, напился из сложенных ладоней. Плеснул себе в лицо и, обернувшись, самым наглым образом ухмыльнулся мне.

***
Через две ночи и полтора дня, когда солнце подобралось к зениту, впереди показались Большие Зайцы. Капитан, на чем свет стоит, костерил ленивых гребцов, рычал что-то об убытках и косоруких идиотах. Он рассчитывал прибыть еще утром.
Жили там обычной жизнью деревни, со временем разросшейся до небольшого села. Сверкал, отражая полуденное солнце, золоченый знак Всеблагих на маковке свежевозведенного храма.
- Сподобились! - хватил себя кулаком по бедру один из матросов и, заметив моё недоумение, пояснил: - Десять лет решали, нужно ли дом Богам строить. Задумали, я только начал на этой лоханке ходить! А пока строили, собачились!  Голова с богомольцем чуть не перегрызлись, золотить знак, иль Всеблагим и простого, деревянного хватит?
Я цокнул языком.
Золотая краска стоила дорого, понятно от чего спорили. Богатый Плот золоченым знаком сверкает, а тут какие-то Зайцы.
На лугу паслись коровы, чуть дальше женщины и мужчины убирали к зиме поле. В небольшой заводи у берега, среди тростника, плескались и гоготали утки. За птицами присматривал мальчонка с хворостиной. Ребятня, что постарше - расселись чуть дальше с удочками.
Толкнув в спину оборотня, я кое-как свел по мосткам на причал кобылу. Провел обоих краем села, и сев в седло, двинулся по дороге меж полем и лугом. Задерживаться в Больших Зайцах мне нужды не было, а до Малых Зайцев еще далеко.
Коровы провожали оборотня подозрительными взглядами. Здоровенный рыжий бык, тяжелой поступью приблизившись к дороге, сердито взревел, копнул копытом, разрывая дерн. Натянув узду, я придержал кобылу, готовый отпугнуть его колдовством, но тут оборотень коротко глянул на зверюгу золотыми глазами и тихо, угрожающе зарычал. Бык мотнул рогатой головой и попятился. С тревожным мычанием побежал вперед, вдоль кромки луга. Черно-белые и рыжие коровы тоже забеспокоились, сбились в кучу, защищая бестолковых телят.
Вывертыш проследил взглядом за последним теленком и равнодушно отвернулся, опустив голову.
Хорошо они тут живут! Тихо, спокойно. Река рядом, лес, земля хорошая - никогда голодным не останешься!
Ведь и вправду было бы неплохо осесть наконец-то хоть где-нибудь. Купить дом недалеко от столицы, например, или, наоборот, в Кельн'кайан... А что? Серебряный Город, младший брат Золотой Столицы, со своей неспешной и размеренной вольной жизнью. А можно поселиться где-нибудь в глуши на краю мира.
Впрочем, где - не так важно! Просто здорово будет, наконец, оставить кочевую жизнь, вместе со всеми трактами, паршивыми комнатами постоялых дворов, лесными дорогами, ночевками под открытым небом, седлом под задом в любую погоду и время дня а то и ночи!).
Поселиться где-нибудь навсегда, выполнять за деньги непыльную работу для горожан выгнать из дома трагов, наложить охранное заклятие на тайник богача, отвадить подорожника, успокоить русалок или топлянника, прогнать гулей с местного кладбища), наконец-то взять ученика, а то и жену-детей завести... 
Стар я, что ли, стал?
Погода стремительно портилась. С севера летели хмурые серые тучи, цеплялись животами за макушки деревьев. Вскоре начало моросить.
Из-за поворота дороги вылетели всадники - пришлось осадить кобылу.
- Не делай глупостей, - дёрнул я своего пленника за привязанную к седлу веревку, услышав в ответ недовольное ворчание.
Однако, тревога оказалась напрасной. К моей радости, это были не герцогские дружинники, которые, иной раз, не брезгуют и разбоем. На одеждах всадников красовался вышитый королевский герб - перекрещенные меч и копьё.
Зелёные плащи, кожаные брони, короткие мечи в ножнах, арбалеты за спинами. Застрельщики. Их лёгкие, невысокие лошади не годились для могучей атаки в бою, зато были незаменимы для дальних рейдов по вражеским тылам.
- Кто такие? - спросил десятник с двумя золотыми кистями на рукаве.
Солдаты были спокойны, но руки держали на оружии, а один снял с плеча арбалет, правда, пока что, направил в землю. И я не сомневался, что к бою они готовы. Мой же меч в ножнах и разряженный арбалет были пристегнуты по бокам седла.
- Охотник за головами, - подцепив пальцем цепочку с жетоном, бесстыдно соврал я: - За пленника платят.
Лица привычно поскучнели, один даже сплюнул на землю. Никто не любит наёмных убийц.
- Откуда идешь?
Интересное дело... Куда это наша армия собралась? Но спрашивать и нарываться на подозрения в шпионаже я не собирался. Да и самому проще немного соврать.
Я открыл флягу с водой, сделал глоток и указал рукой на север:
- Почти от переправы в Вельне, - вернул флягу на пояс. - Далеко, стервец этакий, ушел.
- Направляешься куда? - снова задал вопрос офицер.
- В столицу веду, - кивнул я на оборотня и махнул рукой вперед по дороге: - К заказчику, за гонораром.
Мужчина удовлетворенно кивнул, тронул пятками бока своего коня. Я повернул кобылу к обочине. Солдаты, опустили оружие, арбалетчик даже щелкнул задвижкой предохранителя.
- Посторонись! - рявкнул я на рыжего, снова дернув веревку: - С дороги!
Оборотень поспешно освободил дорогу, зыркнул на меня зло и тут же опустил взгляд.
- Смотри, не упусти свой гонорар, наемник! - на прощание бросил офицер.
Стук копыт постепенно стихал позади, но настроение мое стремительно портилось, вместе с погодой. Дождь зарядил всерьез. Я достал из седельной сумки плащ, накинул на голову капюшон. Вощеная кожа надежно защищала меня и круп кобылы от влаги.
Зато оборотень шел промокший насквозь. Рыжий то и дело мотал головой, чтобы стряхнуть с лица и волос капли дождя, и ежился от промозглой сырости. Кандалы тихонько позвякивали при каждом его шаге. 
Вскоре показались остальные вояки. Полк, не меньше. В глазах рябило от мундиров, пик, лошадей. Позади тянулись телеги с провиантом, фуражом, накрытые рогожей стрелы и даже лекарская повозка. Отстав на пару верст от первого полка, шел еще один.
С дороги пришлось сойти на обочину, и теперь мы еле плелись.
Меня уже раздражало все. Поганая погода, долгая дорога, глупая книга, непривыкшая к нежити кобыла, делла Коста.
Старый учитель наверняка желает видеть меня на бестолковом, снова пустом собрании Гильдии, где будут обсуждаться те же вопросы, что и год, два, пять, десять лет назад... Но больше всего раздражал оборотень, подозрительно безмолвно и послушно бредущий следом за моей кобылой. Я бы меньше удивился, если бы он снова попытался  бежать. Я подгонял кобылу, одергивал отстающего вывертыша. Он, в ответ, скалил человеческие зубы, но только этим и ограничивался.
Дождь и марширующая конница стремительно превращали дорогу в едва проходимое, вонючее болото из глины и конского навоза. Там, где прошла армия, уже выбраны все дрова, вычерпаны ручьи. Да и в селениях теперь на постой будут пускать все неохотнее, и еды нормальной не купить - самим есть нечего. Интересно, чего ради солдатню погнали к границам?
Призрачная надежда добраться до Малых Зайцев растаяла окончательно. Так что, приметив широкую тропинку, уходящую через опушку в лес, я поспешил свернуть. Может, повезет пройти параллельно дороге, или выйти к жилью. А утром уже решу, как двигаться дальше.
На сотню шагов углубившись в лес, тропа и впрямь побежала туда же, куда и оставленная мною дорога. Дважды я замечал небольшие, уютные полянки с черным пятном старого кострища. Наконец, смирившись с тем, что сухого и теплого дома или какой-никакой крыши над головой здесь не найдется, я принялся высматривать дерево пораскидистее да погуще. Дорожка постепенно углублялась в лес. Этак скоро с лошадью будет не пройти.
Дорожка под лошадиными копытами стремительно раскисала. Мокрые ветви норовили лечь на плечи, шлепнуть по лицу или излить за ворот холодной воды.
Через неполный час я уже собрался было рубить молодые деревца и лапник, чтобы соорудить хоть какой-то навес, но Всеблагие решили сжалиться надо мной и на небольшом пригорке я увидел подходящее дерево.
Ель была высокой и старой. Ствол в два обхвата, щедро украшенная шишками макушка. Заглянув в шатер пышных густейших лап, я убедился, что подножье устлано толстым ковром желтых иголок. Тут и веток на постель не нужно. А стоять даже мне можно во весь рост.
Оборотня я кое-как привязал к могучему стволу, сложил рядом мешки. Расседлал кобылу, накормил, и на ночь привязал на длинном поводу к вбитому в землю колышку, укрыл попоной. 
Разводить костер из промокшего валежника было бесполезно. Хорошего, жаркого огня не дождешься. Только тлеть будут такие дрова, пускать едкий дым да плеваться искрами. Но стучать ночью зубами от холода и сырости мне не хотелось.
Побродив вокруг елок, я подобрал толстый сук. Пригнувшись, забрался в укрытие, вытащил из сваленных в кучу вещей котелок. Достал спрятанный в сумке пузырек с темным, тягучим соком огневки.
Рыжий, то и дело поеживаясь, следил за мной настороженным взглядом. Насквозь промокшему, ему было холодно.
Сев на землю и утвердив перед собой котелок, я принялся растирать озябшие пальцы.
Заклинание-то простенькое! Колдовства нужно крохи и поддерживать его всю ночь не надо. Горит себе и греет волшебный огонь, не дымит, не чадит. Вот только сок огневки в руки не каждому дастся, а только тому, кто пламенем владеть способен. Вот так вот.
Я повертел в руках принесенный сук, провел пальцами по мокрой коре. Дерево зашипело от жара, выпустило клубок пара вперемешку с дымом и искрами, полыхнуло и на две трети превратилось в пышущую головешку.
То, что надо!
Зубами выдернув из пузырька плотно притертую пробку, я накапал на тлеющий сук огневки. Тихонько, нараспев, принялся читать заклинание, проводя пальцами по тлеющей головешке. Медленно, в такт словам, в руках разгоралось оранжевое свечение. Колдовской огонь крепчал, мерцал, вихрился и сворачивался в клубок, отбрасывая во все стороны рыже-алые блики. Я положил пышущий жаром сук в котелок. Колдовской огонь затрещал и выпустил сноп искр, растекшись по всей деревяшке.
До рассвета точно не погаснет.
Оборотень с интересом наблюдал за мной золотыми глазами.
- Вставай. Сейчас освобожу, - я снял с шеи цепочку со сложным фигурным ключом, разомкнул кандалы, распутал ремни. - Просуши одежду.
Парень с наслаждением развел руки, до хруста потянулся, выгнул спину. Быстро выпутался из насквозь мокрой рубахи и штанов, развесил на ветках. Я тем временем достал тонкий, шерстяной плащ, бросил ему в руки.
- Обогрейся. Не дури, и все у нас будет хорошо.
Темно-коричневый шерстяной плащ я купил давно. Невзрачная старуха продавала его под видом одного из тех, что делают эльфы. Обещала она, что тонкий, легкий плащ спасет меня от холода, ветра, дождя, дурного глаза и даже от стрелы. Это она, конечно, приврала. Но, помяв пальцами край волшебной одежки, я понял, что шерсть та самая. Из кого остроухие дергают пух на пряжу известно только Бездне да самим эльфам. Я не знал ни одного животного обладающего подобной шубой.
Правда, на этом волшебство кончилось. Ни эльфийской, ни человеческой, ни вообще какой бы то ни было магии в плаще не наблюдалось. Но я все равно его купил, просто от того, что остался на мели, и выбирать не приходилось. Надо отдать должное, плащ, и правда, неплохо согревал.
Ну не зверь же я, чтобы мелочно издеваться над пленником. Пусть он и оборотень.
Закутавшись в плащ, вывертыш опасливо устроился немного поодаль от колдовского огня. Прислонился спиной к стволу.
Я же скинул куртку и, оставшись в рубахе, полез в сумки:
- Есть будешь? - он традиционно скривился и мотнул головой. Я пожал плечами: - Как хочешь.
Оно и понятно. Оборотень может хоть целиком поросенка умять, но останется голодным. Чтобы насытиться, ему нужна охота. Эти твари мертвечины не едят. 
Сам я голодать не собирался, хотя из припасов у меня оставались лишь черствеющий хлеб, насквозь просоленный сыр и вода во фляжке. Не молочный поросенок, конечно, но выбора нет. Да и котелок огнем занят.
Оборотень задумчиво вертел в пальцах небольшую еловую веточку. Пропускал через кулак, касался колючих иголок. Лицо его застыло, мне даже почудилось, что глаза стали какими-то тоскливыми. Отщипнув от веточки несколько хвоинок, он растер их в пальцах, вдохнул свежий аромат и со злостью отбросил в сторону.
-Т-ты много убил таких, как я? - ни с того, ни с сего задал вопрос вывертыш.
- Достаточно, – не вдаваясь в подробности, ответил я.
Досадливо поморщился, припомнив одного из тех, что все же пришлось убить.
Мужчина-оборотень, с виду ему было немного за тридцать, но он был весь седой. Не раз чудом уходивший от охотников, выскальзывавший из облав. Матёрый, это видно по повадкам. И, конечно, по шрамам от серебра и магии, покрывавшим все тело. Сущий подонок - жрал только детей. Мне лишь чудом удалось его изловить и скрутить. Он и так не отличался здравым умом и кротким нравом, а уж как смекнул, куда я его веду - так упирался, дрался, кусался, царапался, сам на серебряный меч бросался... Специально старался устроить каверзу или побег в селениях. Подгадывал краткие моменты, чтобы взбрыкнуть. И это не смотря на оковы, колдовство и прочее. При очередном побеге разодрал сдуру кинувшегося мне на помощь мужика. Так и пришлось убить, а замороженный труп продать Гильдии. Ещё и виру за смерть выплатить семье того героя.
Парень нахмурил рыжие брови и уточнил:
- И меня убьешь? - рыжий упер в меня тяжелый звериный взгляд.
Я не спеша оттряхнул руки от крошек, сделал глоток воды из фляги.
Надо было в Больших Зайцах хоть эля купить.
- Не будешь слушаться - убью. - пообещал я.
- А если буду? - тут же спросил оборотень, по-звериному склонив голову к плечу.
- Тебе-то теперь не все ли равно? - усмехнулся я.
Вывертыш снова уставился на пляшущий в котелке колдовской огонь, потирая сбитые кандалами запястья.
Я наблюдал.
Рыжим он был настолько, что в глазах щипало. Светлая, как у всех северян, кожа в грязных разводах. Хотя он старался, по возможности, умываться, но уж слишком часто оказывался на земле. Глаза у него были необычные. Прозрачно-голубые, льдистые с тонкой, темно-синей каемкой. Чистая, северная кровь, ее сразу видно.
Вывертыш, чуть приподняв голову и морща нос, к чему-то принюхался. По лицу скользнула мимолетная тень, и он снова уставился в огонь.
Всё хорошее когда-нибудь кончается. Пожалуй, и вывертышу на сегодня уже хватит свободы.
Я поднял с земли кандалы.
Смекнув что сейчас снова окажется в цепях, он одним нечеловеческим движением вскочил на ноги и попятился от меня.
- Все равно не сбежишь, - предупредил я, осторожно шагнув ближе. Парень сделал такой же шаг назад. - Не дури.
Уж не знаю, на что вывертыш рассчитывал, и что сдвинулось сегодня в его мозгах, но вести себя смирно оборотень не собирался. Он рявкнул, снова уворачиваясь от меня. Оскаленные клыки и злобно сверкающие звериные глаза ясно убеждали - добром не угомонится.
Я в очередной раз шепнул пару слов и сжал в пальцах нити заклинания, дернул. Мой пленник со вскриком рухнул на колени, но тут же попытался подняться, вонзив выпущенные когти в еловый ствол. 
Я быстро оказался рядом, ухватил оборотня за плечо. Рыжий, извернувшись, коротко хватанул меня клыками за левое предплечье.
Вот когда я пожалел о снятых наручах, один из которых так и не выправил. И о скинутой куртке.
От неожиданной боли я на миг потерял контроль, и колдовские нити одна за другой вырвались из рук.
Я выхватил из ножен кинжал, глубоко полоснул оборотня по бедру, толкнул от себя. Он снова вскрикнул, ступил на раненую ногу и тут же упал. Я шагнул следом, не жалея, пнул прямо по ране.
Гулю под хвост всё. Убить. Прямо сейчас. И плевать на эльфов и гонорар. Только бы убить и избавиться от этой твари. Лучше продам гильдии замороженный труп! Всё решается одним простым заклинанием. Лучше лишусь оборотня, чем он так же, как и тот, седой, взбрыкнет, и пострадают обычные люди. Ещё одно разбирательство мне ни к чему.
За спутавшиеся волосы вздернув эту погань на колени, я легким движением кисти дернул его голову в сторону, открывая беззащитную шею. Широко размахнулся кинжалом. 
Время для меня почти остановилось.
Тускло блеснув, острие медленно устремилось вниз и чуть наискосок, к впадинке под тронутым изменением ухом. Оборотень медленно растянул губы в злой ухмылке и дернул головой, еще больше открывая шею, нарочно подставляясь под удар.
И вот именно в этот миг я поймал его взгляд. Затравленный, безнадежный, почти безумный. Зрачки его человеческих глаз расширились, затопив чернотой почти всю радужку, оставив лишь узкую синюю каемку.
Я едва успел чуть изменить направление и повернуть кинжал в руке. Острый кончик задел шею. На коже осталась, хоть и глубокая, но всего лишь царапина.
- Твою ж мать! - зло процедил я и брезгливо оттолкнул от себя оборотня, ошалевшего и притихшего то ли от боли, то ли от такого поворота событий.
Задрав измаранный и рваный рукав, я хмыкнул, пошевелил пальцами. Только прихватил до крови, а зверем мог бы и вовсе откусить. Ничего серьезного, хоть и стоит попользовать мазью и повязкой. Но это потом.
- Я тебе живой н-нужен, - сидя на земле и пытаясь руками зажать кровоточащую рану, понимающе протянул оборотень и вдруг  расхохотался: - Очень нужен живой! Зачем? 
Я молча подобрал кандалы.


***

Кобыла бодро ступала по поросшей травой и вздыбившейся корнями дороге. Вел я её в поводу - все ж надо ноги поразмять, да и оборотень за мной верховым никак не успевал. Впрочем, и от пешего он то и дело отставал. Хромал позади.
Как всегда, на какое-то время парень успокоился. Был послушен, тих, задумчив, если бы не звякающая в такт шагам цепь кандалов, то почти не заметен. Похоже, он всерьез опасался, что я передумаю и уничтожу его прямо на месте. Я тоже всерьез подумывал, а может все же стоило убить?
Погода и не думала налаживаться. Небо скрылось за бледно-серой пеленой, нахмурилось серой хмарью, готовое прорваться долгим, нудным дождем. Я все поглядывал на тучи, которые, казалось, чуть ли не по макушкам мрачных елок скакали.
Привязанная к кольцу у седла веревка в очередной раз натянулась. Я придержал кобылу, оглянулся:
- С тобой далеко не уйдешь.
Оборотень покосился на меня, но хмуро смолчал. Запнулся об очередной торчащий из земли корень и, неосторожно наступив на правую ногу, зашипел.
- Ну ты еще шею себе на ровном месте сверни! - фыркнул я, дернув веревку: - Под ноги смотри и пошевеливайся!
Парень зло сверкнул глазами, но шагу не прибавил.
Заметив, что он облизывает растрескавшиеся губы и постоянно сглатывает, я вспомнил, что не поил его со вчерашнего дня. Нежить нежитью, но вода и ему нужна.
- Сюда иди, - оборотень послушно дохромал, остановился рядом, переводя дух.
Я поднес к его губам флягу. Воде он обрадовался, пил жадно, стараясь не пролить ни капли. Наконец мотнул головой - хватит.
- Есть хочешь?
Парень криво ухмыльнулся, на миг показав клыки. Я только рукой махнул.
Поскорей бы его сбагрить остроухим, получить свои деньги, да и осесть где-нибудь в тихом местечке, где нет нежити и прочей пакости. Только где бы такой край найти?
Сев в седло, тихонько тронул кобылу пятками. Вороная тряхнула гривой и пошла медленным шагом. Я не подгонял. Все равно оборотень быстрее не сможет. Вечером посмотрю, что там у него. А пока пусть так ковыляет, зато ни бегать, ни кусаться не будет.
В очередной раз всмотревшись вперед, я нахмурился и отстегнул от седла ножны. Впереди, шагах в тридцати, на обочине, было кое-что интересное.
Телега. Без лошади.
- Живо сюда, - обернувшись, тихо приказал я оборотню.

***

	Хорошее было логово. Просторное, наверное, и крепкое. Бывшая медвежья берлога под вздыбленными, кривыми корнями зияла чёрной дырой. Ствол напрочь засохшего дерева треснул, накренился, опустив к земле голые ветви.
Я заглянул внутрь, подсветив себе огоньком, загоревшимся прямо в пальцах. Широкий ход, с кое-где торчащими древесными корнями, уводил вниз. Из берлоги несло мертвечиной и еще какой-то непередаваемой дрянью.
Я огляделся.
Рядом с искорёженным деревом не росло почти ничего, никакого подлеска, лишь чахлая трава клочьями пробивалась. Лес словно бы отступил отсюда, оставив голую проплешину, не желая делить землю с таким соседом. Укромно, пусто. 
Оборотень остановился в нескольких шагах от меня и тихонько ждал, стараясь не наступать на больную ногу. Даже не принюхивался. Да тут и принюхиваться ему не надо. Даже мне не надо.
Упыриное логово. И явно жилое, только сейчас пустое. Иначе бы упырь уже вылез пригласить нас на обед. Эти твари яростно охраняют свою территорию от чужаков.
	Интересно, где он решил дневать сегодня? Обычно охотятся упыри ночью, а днём спят.
	Несёт-то как!
Я носком сапога ковырнул землю, выворачивая обломок кости. Челюсти кусок. И зубов на ней мало. Детская.
А рядом со входом, прикованный цепью к древесному стволу, схлопнутый медвежий капкан.
Интересно как!
Я послонялся по проплешине, отметил несколько цепочек упыриных следов. Пока он не очень крупный. Судя по краям отпечатков, самым свежим было дня два. Нашёл ещё два капкана, заваленную листвой и палками волчью яму. Подернутый ржой, плохонький кинжал, рядом разорванная сумка. Много обглоданных костей. Присмотревшись, понял - не все человеческие. Рогатый козий череп укоризненно смотрел на меня пустыми глазницами из-под одинокого лопуха.
Видать, как донимать начал, попытались сладить.
От дороги далековато. Только в чащу убегает едва заметная звериная тропка.
Я снова вернулся к норе, присел на корточки. Повёл рукой, коснулся кончиками пальцев края дыры, прошептал заклинание. Земля, там, где недавно впитала в себя кровь, засветилась призрачно-алым.
Похоже, внутри останки гниют. Упыри, по своему, всеядны. Тварь и падали не чурается, и свежатину любит. Поймает жертву, а когда наестся, то, что осталось в логово тащит.
Я развернулся, ухватил оборотня за кандальную цепь и повёл обратно, к дороге, где оставил кобылу.
Припадая на ногу, он неохотно шагнул следом, пытаясь не запнуться. Я дёрнул сильнее. Парень зашипел, когда я не позволил ему дернуться в сторону, и гибкая ветка по лицу хлестнула.
Ошейник ему, что ли, справить? Всяко удобнее будет за собой тащить.
Вернувшись к кобыле, снова привязал оборотня веревкой к седлу.
Ещё раз глянул на разломанную телегу и лошадиный костяк на обочине. Только благодаря этому безобразию я и пошёл виновника искать. Очень уж мне не понравились следы зубов на костях.
Оборотень с мрачным выражением лица следил за моими действиями. Я сел в седло, тронул пятками лошадиные бока. Верёвка, было, натянулась и тут же провисла.
Я опять не спешил, не подгонял кобылу. Даже поводья выпустил, и вороная шла медленным шагом. Вывертыш, опустив голову, плелся следом. 
Часа через два лес кончился, дорога пробежала через опушку и дальше, мимо убранного уже поля, к деревеньке в пару десятков дворов. На развилке хорошо утоптаная дорога ныряла за ворота, а свеженькая петля огибала деревню и снова вливалась в старую дорогу. Видать, крепкий, высокий забор появился совсем недавно.
Я натянул узду, посмотрел на оборотня:
- Прилюдно взбрыкнешь - прирежу, как собаку и скормлю здешним поросям.
Рыжий поднял на меня глаза и молча кивнул.
Удить рыбу в мелком пруду – обычное дело ребятни. Вроде и не работать, а с пользой да при деле. Карасиков или еще какой мелочи на похлебку натаскать – поди плохо!
Но на пруду, у крепкого, нового частокола из заточенных поверху брёвен, не сидели мальчишки с удочками, только хмурый мужик с вилами наперевес поглядывал то на лес, то на уток, которые жались к камышам.
Въехав в приоткрытую воротину и миновав несколько дворов, я понял, что не ошибся. Упырь промышлял где-то поблизости. И тут о нём знали.
Где пучок зверогона над дверью, где мешочек заговореный с руной особой, где два гвоздя скрещенные на калитке, где еще какие-то обереги непонятные...
Если бы хоть что-то из этого помогало! Но деревенские поверья крепки, особенно там, где трудно встретить человека из Гильдии. Здесь людей защищали только крепкие двери и ставни.
По улице не носилась шумная ребятня. Испуганные женщины молча возились во дворах, постоянно поглядывая по сторонам. Хмурые мужики отрывались от своих дел, тянулись к какому-никакому оружию - вилы, лопаты, рогатины, топоры. Даже собаки не решались лаять.
На меня и оборотня смотрели враждебно, подозрительно. Хилый, сморщенный мужичок подозвал к себе тощенького мальчишку-подлетка, что-то сказал. Юнец шмыгнул на задний двор, только пятки засверкали, да на соседнем огороде зашуршали кусты крыжовника. Как пить дать, побежал голове докладывать.
- Где живёт ваш староста? - чуть ли не на всю деревню гаркнул я.
Все молчали.
Я пустил лошадь кругом, вглядываясь в неприветливые лица.
Наконец, с одного из дальних дворов вышел мужчина, махнул рукой и замер в ожидании. Я дернул узду, направляя туда лошадь. Веревка натянулась так, что оборотня развернуло за связанные за спиной руки. Парень неловко оступился и упал на одно колено.
- Не зевай, - буркнул я, немного придержал кобылу, чтобы пленник успел подняться. 
Видя это, давешний дедок гадливо сплюнул на землю и заковылял в дом.
Поджидавший меня мужик был толст, одышлив, с жиденькой бороденкой клинышком. На красном, потном лице двумя бусинками сверкали тёмные, хитрые глазки.
- Ровных дорог, пу... - толстяк лишь на миг замешкался, окинув меня, кобылу, меч у седла и пленника на верёвке оценивающим взглядом. Пухлой рукой тут же стащил с головы шапку, поклонился и сметливо поправился: - Господин. Я голова местный. Дляном кличут. Пожалуйте в дом, господин.
Глазки его бегали, на щеках и шее проступили красные пятна, пузцо тряслось студнем. Староста, словно детский мяч, перекатываясь, посеменил  крепкому забору.
Мужик мне сразу не понравился. Такой и обманет, и овса гнилого для лошади продаст, за уплаченную монету подсунет плесневелый сыр да чёрствый хлеб. 
Ничего не сказав, я тронул лошадь пятками, верхом въехал во двор.
Жили здесь не бедно. Крепкий сруб с подклетом венчала тесовая с берестой крыша с коньком-птичкой. Яблони у крыльца клонилось под обильным урожаем, по двору бродили куры. Где-то за домом кололи дрова.
- С дороги ягодницей освежитесь, - меж тем подобострастно частил голова. - Оттрапезничаете. Можно и баньку затопить. Лошадку пока тут привяжите, у столбика. И этого вашего...
- Еды в дорогу собери, - перебил я, спешиваясь.
Староста закивал.
Я отвязал верёвку от седла и подвел оборотня к самой крепкой яблоне. Распустил ремни, отомкнул кандалы, толкнул в плечо. Рыжий привычно встал к стволу, и я снова замкнул широкий браслет на его запястье. Оборотень съехал спиной по стволу, уселся на земле, давая отдых раненной ноге.
- Чего стоишь? Веди в дом, - буркнул я, и, не дожидаясь хозяина, поднялся по ступеням на крыльцо: - Да рассказывай, как вы тут живете.
Мы миновали сени и вошли в горницу.
- Вот, господин, умойтесь с дороги.
Бледная, перепуганная девка поднесла мне широкую миску с водой, ещё одна девчонка держала вышитое полотенце. Жена головы уже вовсю суетилась у печи, передвигая ухватом горшки.
Я умылся, выдернул у малолетки из рук вышитую холстину. Уселся на лавку у стола, положив рядом перевязь с ножнами. От печи послышалось испуганное бормотание, но передо мной поставили миску щей, положили кусок хлеба.  Последней появилась кружка с ягодницей.
Я молча принялся за еду.
Так и думал! Ягодница оказалась жидковата, хлеб тоже не очень свеж. Хорошо хоть, щи с хозяйского стола. Хотел было сказать чего, да передумал, всё убрал. Это всяко лучше моей стряпни. Хозяева нервно переминались у печи, девчонки жались за спинами родителей.
- Спасибо, хозяюшка, - поблагодарил я.
Жена головы несмело улыбнулась, сильнее стиснула в пальцах кувшин с питьем. 
- Детей убери, - распорядился я: - Жена тоже пусть уйдет.
Голова икнул и покраснел пуще прежнего.
Да что ж такое-то?!
Со двора слышались детские голоса. Я глянул в распахнутое окно.
Стайка мальчишек, подталкивая друг друга в спины и подбадривая тычками локтей, подбирались к оборотню. Окружив прикованного к яблоне пленника, малолетние дурни решили показать свою удаль. У коренастого и упитанного мальчишки в руке была длинная палка, ещё трое кидали мелкие камешки, остальные сами приблизиться трусили, но подбадривали смелых. Даже одна девчонка затесалась, тощая, с двумя черными косичками. И, кстати, подзуживала она громче всех.
Знаю я, как такие забавы проходят. Сначала, для затравки, горохом и шишками будут кидаться, потом в ход булыжники пойдут.
Будь детей двое-трое, и они бы не осмелились к пленнику подойти. Ватага из десятка мелких пакостников в своих глазах настоящая силища.
Вихрастый, долговязый мальчишка в залатанных портках и слишком короткой рубахе, размахнулся, бросив маленький камешек. 
Оборотню деваться было некуда. Но он даже клыков не скалил, только отвернулся, стараясь уберечь лицо. Снаряд попал в висок, только оказался слишком мелок, чтобы даже синяк набить.
Громыхнул, чуть не опрокинувшись, стол. Оттолкнув с дороги хозяев, я выбежал вон. Когда я вырос за спинами малолетних идиотов, тот самый вихрастый подбрасывал в ладони подобранный с земли камень, размером с мелкое яйцо.
Ухватив за уши этого смельчака и второго, что подбирался намереваясь ткнуть палкой, я потянул вверх. Мальчишки заголосили, о землю глухо стукнули выпущенные из рук орудия. Остальные проскнули в стороны, кто посообразительнее - юркнули в калитку, двое младших нырнули в кусты, ещё кто-то метнулся в огороды.
- Что, только против связанного такие храбрые? - я вывернул и дёрнул уши.
От детского визга в голове звенело. На порог выскочили ничего не понимающие и от того ещё больше перепуганные хозяева.
- Званко! - запричитала хозяйка дома, опознав в одном из пакостников своего.
- Жалко, что ли? - гундосо провыл долговязый, лицом поразительно похожий на старосту. - Пусти, дяденька! Что ему будет-то?
Ишь, удумал! Чужое добро портить!
- Ему то и правда - ничего. - признал я. - А тебе уши откручу, чтобы неповадно было!
Мальчишки прекратили визжать, как свиньи, только на цыпочки приподнимались, надеясь что уши не оторвутся. Хозяйка дома заламывала руки, причитала, что как же так с дитяткой то можно? Голова потемнел лицом, но вступиться не пытался. На оборотня я даже не оглянулся.
- Если кто сунется - руки или я оторву, или он отгрызет, - многозначительно припугнул я и громко, чтобы всё услышали и рассказали другим, распорядился: - К пленнику не приближаться, не разговаривать. Не пытаться накормить или напоить.
Во дворе воцарилась тишина, прерываемая стрекотанием кузнечиков, да тихие шорохи из кустов. Даже пойманные за уши пакостники только пыхтели.
Любопытные начали торопливо расходиться. Видимо понятно стало, что за пленник и что за я.
	Ещё раз, с вывертом, дернув уши, одного из мальчишек я пинком сопроводил в руки матери, второго за ворота.
Голова смолчал.
- В дом пошли, - мрачно буркнул я. - Поговорить с глазу на глаз надо.
В горнице я по-хозяйски заглянул по кувшинам, налил себе ягодницу и снова устроился на скамье. Голова мрачный, что та туча, красный и потный, тоже присел. 
- Никто у вас тут не озорует? - не стал ходить вокруг да около я. - Нежить людей не дерет?
Староста хмуро молчал. То бледнел как простокваша, то краснел, как варёный рак, утирал шапкой потное лицо. Поросячьи глазки бегали из стороны в сторону, ни на чем не задерживаясь. 
Как бы удар его не хватил!
Знает вину за собой. И знает, что я знаю.
Не просто так они меня боятся, да глаза отводят. Рыльца-то в пушку! Поди, не было бы греха за ними - иначе держали бы себя.
- Балует нежить, стало быть, - уверенно протянул я. - Упырь у вас тут. И знаете вы о нём. Хочу вот понять, чего это вы, добрые люди, меня боитесь чуть ли не больше, чем нежити? И от чего до сих пор весть в Гильдию не послали?
А может просто денег жалко?
- Да с чего ж вы так подумали, господин? - тряским голосом проблеял староста.
Я помолчал, глянул в окошко. Куры, не будь дурами, к скучающему у яблони оборотню не спешили. А больше во дворе никого не было. Поняв, что за пленник к яблоньке привязан, все герои по углам попрятались. 
Я пригубил из кружки, внимательно оглядел горницу.
Чисто, аккуратно, добротно. Ни одной надколотой посудины, тарелки расписные, полотенца вышитые. Хорошо тут живут, не бедствуют, точно. Во всей деревне заборы справные, ни одной хатки-развалюшки.
Нет, не в деньгах тут дело.
- Откуда упырь у вас? - медовым голосом спросил я, провел пальцами по рукояти меча, и тут же рявкнул: - Рассказывай, как беду накликали? Кого честь по чести не похоронили? Девку, уродца нагулявшую? Умалишенного? Или лихого человека сами пришибли и за околицу выкинули? Кого?
- Не губи, господин! - почти так же как и сынок, завыл староста. - Пощади!
Да не собирался я его убивать! Клинок даже доставать не собирался! Шалят у старосты нервишки! Но мне это только на руку.
- Будешь юлить... - Длян замотал головой. - Говори, откуда упырь у вас?
Я поднялся со скамьи, прошелся туда-сюда по горнице.
- Ночью... второй месяц весенний шел еще... - неохотно начал рассказ Длян. - Пришлый чужинец в ворота постучался. Уж чего его по ночи понесло в дорогу - не ведаю. Подрали всего. Видно не жилец, отходит уж. Лошадь в телегу запряженная всхрапывает, в мыле вся.
Я опустился на лавку, подпер голову кулаком.
- Дальше чего? Здесь он помер?
- Не пустили мы его. И больше не видели.
- Почему не пустили-то? - я даже растерялся.
Одно дело покойника в лесу прикопать. И совсем другое - раненого на порог не пустить! Нежить мстительна и злопамятна. Вон, хоть моего оборотня взять - отплатить ему, видите ли, надо. И упырь серьёзную прижизненную обиду тоже может запомнить и преследовать обидчика до последнего. Так что теперь тварь не угомонится, пока всё селенье не изведет.
Ох и идиоты!
- Да кто его знает, кто подрал-то? Помер бы у нас ночью и к утру бы встал! А у нас ни храма, ни часовни, ни богомольца нету, чтобы отпеть-то!
Трусливые твари.
Могли бы хоть сжечь или голову мертвецу снять! И то побоялись или поленились. А скорее всего просто связываться не захотели.
Видя мою растерянность, голова приободрился:
- А тут скотина стала пропадать у нас. И воет по ночам, жутко, волки так не воют. Всё лето промучались. То загулявшегося мужичка недосчитались, то ребятенка умыкнул, то девка за ягодой на опушку пошла и сгинула, только лента из косы осталась. И капканы ставили, и ловушки, а он всё не унимается. Мальчишку-дурачка в прошлое полнолуние уволок.
Все знают, что умершего похоронить надо по правилам. Обмыть, приодеть, отпеть. Дальше уж в землю, а лучше погребальный костёр. Иначе встанет чудовищем.
-  Помоги упыря-то извести. Не бросай нас! - взмолился староста.
Вот дают!
- Двадцать золотых, - назвал я цену. - И виру в казну, по монете со двора. За то, что против закона пошли, да скрывали.
- Да ты что, господин? Откуда деньжищи то у нас такие? - всплеснул руками голова и уже почти по-деловому предложил: - Пять золотых, господин колдун! Больше и не наскребем. На виру то твою и тем паче. Что ж нам, хозяйства продавать?! Не бросай нас в беде-то!
Я повертел в пальцах кинжал, глянул в окно на своего пленника.
Вот ведь деревня трусливых дураков! Помочь - не помогли, прочь прогнали. Похоронить не нашли в себе храбрости, а капканы ставить ходили. И хоть кто-нибудь послал бы весточку гильдии! Хоть бы у кого совесть нашлась! Вместо этого сидели, тряслись и радовались, что на этот раз другого кого упырь сожрал! Не люди, а звери бездумные. Сначала сами натворят дел таких, что смотреть страшно и признаться стыдно, а потом о помощи молят да ещё и о выгоде своей не забывают. А о том, что за такое ещё и наказание положено - забывают. Торгуются, как на рынке.
Мало Гильдии самопроизвольно плодящейся нежити, мало бесхозных, беспризорных покойников по лесам и дорогам встающих, так ещё и люди гадить будут рядом с домом своим.
- Двадцать золотых, староста Длян. - покачал я головой. - И вира.
- Да пойми ты, колдун! - запыхтел голова.
Дальше я даже слушать не стал. Молча встал и быстро вышел из избы.
- Вот вам в дорожку, - пролепетала одна из старостиных дочек, протягивая мне мешок со снедью.
Будем считать это оплатой за потраченное время.
Кобыла хрустела зерном из корытца. Оборотень, лишь глянув на меня, тяжело, но торопливо поднялся на ноги. Я отковал его от дерева, развернул к себе спиной. Рыжий даже руки под кандалы подставил, словно и сам отсюда убраться хотел не меньше меня. Я снова стянул ему локти ремнями, завязал последний узел, накинул верёвку на седло.
- Десять, - выскочил из сеней на крыльцо голова. - Больше ну вот нету!
Я повернулся, глянул на старосту так, что он осёкся и медленно, раздельно произнёс:
- За совершенное преступление, за отказ оплачивать работу, - я ухватил кобылу под уздцы. - Налагаю виру на все дома. На основании моего донесения Совет Гильдии вынесет наказание и размер виры для этого поселения.
Рыжий изумлённо уставился на меня. Но мне было не до оборотня. Староста снова побледнел, стоял теперь столбом, не в силах и слова вымолвить.
- Глупое, трусливое зверье, - сев в седло проронил я. - И дети вам подобны.
Плюнув на землю, я тронул кобылу пятками, направляя со двора.

***
Обедал я в седле, решив не делать привал, тем более, что небо наконец разразилось мелким холодным дождем и следовало до темноты найти хоть какое-то укрытие. Желательно подальше от логова упыря и деревни.
Вывертыш старался не отставать, но с каждой пройденной верстой все сильнее припадал на поврежденную ногу. Веревка, которой он был привязан к седлу, все чаще натягивалась. Так мы до столицы месяц идти будем!
Я присматривал место для ночлега. Очень надеялся набрести на деревню, хутор или хоть однодворник. На моей карте поселения здесь были не отмечены, да и сам я не мог припомнить.
Вскоре удача улыбнулась мне. Дождь стих, а впереди показалась развилка. Вторая дорожка была поплоше, заросшая, но у обочины стоял накренившийся столбик для шильды. Сама шильда и вовсе отсутствовала. Единственное, что говорило о том, что она когда-то была - два гвоздя да полусгнившая щепка, на которой едва угадывалась выцветшая руна.
Я свернул, надеясь на горячую похлебку и кружку ягодницы. Хотя интуиция подсказывала - зря надеялся.
Узкая дорожка, вынырнув на опушку, побежала к заброшенной деревеньке в несколько дворов. Я натянул поводья, решив, что бывшее обиталище людей вполне сгодится для ночевки.
Сам хутор состоял не больше чем из десятка дворов с покосившимися хатами и общего амбара с двумя обвалившимися стенами. Слева пять хат, три из которых выгорели до основания, справа три. Чуть дальше запруженный ручей и общее поле.
Я сосредоточился, пробормотал заклинание, и с пальцев на волю сорвался Призрачный Разведчик. Дымчатая птица, чем-то напоминающая маленькую синицу, игнорируя препятствия, скользнула к домам. Теперь мне оставалось только дождаться возвращения заклинания.
Оборотень стоял на одной ноге, как цапля, поджав вторую.
- И это называется нежить?! –  насмешливо заметил я.
- Что, я по-твоему с-семижильный? – огрызнулся рыжий.
- Вы, оборотни, десятижильные.
Вывертыш сверкнул на меня злыми желтыми глазами. Рассерженно заворчал и мотнул головой, стараясь стряхнуть с лица потемневшие от влаги волосы.
Мелькнула крылатая тень. Я протянул руку и призрачная птичка села на запястье. Вцепилась коготками в рукав куртки. Я осторожно погладил по головке, провел пальцами по спинке, между крылышек.
Покажи мне...
В глазах на миг потемнело, и я вцепился в луку седла, замер, пытаясь привыкнуть к птичьему зрению и понять, что и где вижу.
Деревня была пуста. Давно пуста. Остались только летучие мыши, да мелкая лесная живность облюбовала погреба да чердаки. Еще нежить заглядывала, но поживы здесь не нашлось.
Гниющие в траве жердины развалившейся околицы. Оплывшие, заросшие лебедой и крапивой грядки, лежащая на боку телега без двух колес, поросшие мхом доски, когда-то бывшие сараем, рухнувшие заборы, рассыпающиеся, заросшие птичники. У первой хаты обрушились обгоревшая стена и крыша. Следом три выгорели до основания, только черные печные трубы остались. Пожарища уж начали зарастать молодыми деревцами. Еще одна небольшая избушка, сохранилась и того хуже - дверь валялась у провалившегося крыльца, крыша внутрь обвалилась, из гнилой соломы торчала крошащаяся печь.
Картинка в глазах кувыркнулась, на миг поменялись местами лес и небо, затянутое низкими, тяжелыми тучами. Колодец посреди улицы.
Первая покосившаяся развалюшка заросла малинником так, что и входа не видно. Колючие заросли только подобрались с одной стороны к следующей, целой хате. Последний двор был чуть в стороне от других. Заросший бурьяном огород, развалившаяся бочка, стоящий на честном слове дровяной сарай без одной стены. Зато изба казалась крепкой. Большая одичавшая яблоня, обсыпанная мелкими плодами.
Мелькнул развалившийся амбар, поле, заросшая дорога. Картинка побледнела.
Я потер виски, зажмурился на миг, возвращаясь к человеческому взгляду на мир.
По крайней мере, осматривать весь хутор не нужно, только два двора.
- Пошли, - дернул я оборотня за веревку.
Я направил кобылу вдоль широкого и глубокого ручья, в обход небольшого поля, без людей заросшего сорняками и высокой, шелестящей травой. Выехал на единственную улицу. Спешился, перехватил кобылу под уздцы и повел к правой стороне.
Интересно, люди оставили селение до или после пожара?
Небрежно накинув уздечку на покосившийся столбик от развалившегося плетня, я с сомнением посмотрел на своего вывертыша. Этого ни кобыла не удержит, ни столбик. Поймав мой взгляд, пленник усмехнулся.
Вздохнув, я намотал конец веревки на кулак, дернул за собой, к уцелевшим хатам. Оборотень, натянув поводок, свернул к торчащему посреди улицы колодцу, перегнулся через гнилой бревенчатый бортик. Закованные и связанные руки напряглись, пальцы сжались в кулаки, выросшие когти царапнули ладони. Подойдя, я тоже заглянул в черноту:
- Что ты там нашел?
- Ничего, сухо. - выдохнул оборотень: - Пить дай.
Я отстегнул от пояса флягу с водой, выдернул пробку. Рыжий, фыркая, сделал пару глотков.
- Шевелись, а то в потемках будем лазить.
Продравшись сквозь путающиеся в ногах сорняки, я заглянул в первую хату и разочарованно поджал губы. Оборотень шумно принюхался и коротко хохотнул.
На земляном полу тут и там валялись конские яблоки, пованивало навозом. Видимо, до нас сюда тоже забредали путники и заброшенную хату использовали как стойло. Оставалось надеяться, что во второй избе ночевали, а не сделали из неë нужник.
Последняя изба отлично сохранилась. В клети и маленьких темных сенях было пусто. Потянув за собой оборотня, я прошел в горницу.
Даже печь целая. Наверняка была новее и крепче других. Может, старостина, или молодоженам выстроили. Добротные стены, толстые потолочные балки, не дырявая крыша, целые, хоть и скрипучие ставни.
Толстый слой пыли, сухие листья, паутина, разбросанные по полу старые истлевшие тряпки и черепки битой утвари. В углу сиротливо валялись обломки табурета. Видимо, все остальное на дрова извели те, кто ночевал здесь до этого. Единственным серьезным недостатком оказалась покосившаяся дверь.
Пойдет.
Я сложил пальцы в хитроумный знак и зашептал слова заклинания. Воздух в хате задрожал словно от жара. Пыль, тлен и черепки поднялись над полом, собрались плотным облаком. Оставляя за собой пыльный хвост, облако вылетело в маленькое окошко, чуть не выломав протестующе заскрежетавшие ставни.
Рыжий при этом опасливо вжался в стену, но наблюдал с интересом.
Никогда мне не удавалась домашняя магия. Грязновато, на потолке осталась сеточка паутины, по углам пыль, но чтобы переночевать - подойдет.
Под душераздирающий стон петель, я захлопнул ставни и с трудом запер их на покосившийся засов. На пробу толкнул - держится.
Проверив печь, я дернул за веревку оборотня и вышел во двор.
Теперь следовало позаботиться о дровах. В потемках по всей округе искать пищу для огня мне очень не хотелось. Тратить оставшийся волшебный сок огневки было жалко. Мало ли где еще придется ночевать без нормального костра? А тут печь можно растопить. 
Оглядевшись и выбрав цель, я зашептал заклинание. Сначала взвыло, грохнуло, протяжно заскрипело, захрустело дерево. Хлипкий сарай развалился на части, взметнув во все стороны пыль и древесную труху.
Решив немного выждать, пока осядет пыль, я прихватил с собой оборотня и отправился за водой.
Вороная доверчиво потянулась ко мне, я потрепал ее по гриве, подхватил уздечку. Сделав крюк, мы вышли к ручью прямо около небольшой запруды. 
Я набрал полный мех воды, позволил напиться кобыле и хотел уже было отправляться в обратный путь, когда мой пленник осторожно потянул на себя веревку:
- Освободи, - тихо попросил он: - Позволь вымыться. 
Надо же! Чистоплотный оборотень! В жизни бы не подумал, что нежить может интересовать хоть что-то, кроме охоты.
- Не бегун я сегодня, - попробовал зайти с другой стороны вывертыш. - Не будет... Г-глупостей. Клянусь.
Чего у северян не отнять - это верности своим словам. Чего не отнять у оборотней - коварной, лживой и злобной натуры.
Я всё же кивнул, распутал веревку, снял кандалы, выдал кусочек мыльного корня. Рыжий на ходу разделся, осторожно вошел в пруд. Ждать долго не пришлось. Вывертыш торопливо вымылся, отполоскал рубаху и штаны. Выбравшись на берег, он отжал одежду и тут же натянул на себя.
Снова надевать на парня кандалы я не стал. Даже если дернет прочь - далеко не убежит. Я успел заметить, что рана, оставленная серебряным кинжалом, выглядит скверно.
- Пошли, - поторопил я рыжего и взял под уздцы Вороную.
До нужного двора мы дошли молча. Оборотень старался не отставать сильно, но все равно хромал чуть позади. 
Кобылу я провел через сени, оставил стоять в клети. 
- Хочешь греться - помогай таскать дрова, - огорошил я своего пленника. - И без глупостей. Или ночуешь под яблоней.
Ни слова не сказав в ответ, оборотень вместе со мной принялся за дело. Вдвоем мы управились быстро. Я растопил печь, убедился, что дымоход исправно работает, и пошел ухаживать за лошадью.
Вывертыш увязался следом, уселся в сенях на ступеньке у закрытой двери в горницу. Привалившись спиной к косяку, он явно наслаждался нежданной свободой и отдыхом.
Я же зажег в пальцах небольшой светлячок и выпустил его к потолку. С трудом заложил покосившуюся дверь на засов. Не такая уж серьезная преграда, но уж что есть.
Я расседлал уставшую кобылу, насыпал овса. Вообще, Вороную было бы неплохо искупать ну или хотя бы почистить. Выудив из мешка щетку, я принялся за работу, не забывая посматривать за своим пленником.
- Почему ты ушел? - неожиданно спросил оборотень.
- О чем ты? - сперва не понял я.
- Там, в деревне. Упырь.
- Они не захотели платить, - неохотно буркнул я, сосредоточенно орудуя щеткой по смоляному лошадиному крупу.
Магов не так много, чтобы за медяк рисковать своей шкурой. Любой труд должен быть оплачен соразмерно. Это Фалько вбивал в мою голову столько, сколько я у него учился.
- Давали же деньги. - напомнил вывертыш.
- Уверен, ты слышал все, до единого слова. - протянул я. - Помог бы?
- Я бы к упырю присоединился, - совершенно честно сознался мой пленник.
По чести, я бы тоже присоединился к упырю. Идиотов, плодящих под боком нежить, нужно этой нежити и скармливать. Чтобы другим неповадно было. Но для Гильдии выгоднее стрясти виру с провинившейся деревни. Сколько они от упыря прятались - подождут еще. А там пришлют охотника, вирника при бумаге с печатью и пару воинов при них.
Отвечать я не стал, сосредоточившись на щетке и лошади. В какой-то момент мне показалось, что оборотень хотел спросить о чем-то еще. Я оглянулся но, набрав в грудь воздуха, парень передумал и лишь чуть громче выдохнул. Я хмыкнул, пожал плечами и принялся причесывать лошадиную гриву. А когда наконец закончил, то подхватил мешки и указал вывертышу на дверь.
Волшебный светлячок скользнул за мной, разогнал по углам тени и завис под потолком, отчетливо высветив паутину в углу. Дрова в печи успели прогореть, в горнице стало тепло и сухо.
Поставив котелок с водой в печь к пышущим жаром углям, я расстелил на полу одеяло, положил рядом свою заплечную сумку.
- Одежду снимай, да на печи развесь, - я неопределенно махнул рукой. - А сам ко мне подойди.
Оборотень сверкнул золотыми глазами и, похоже, на этот раз решил своевольничать. Я шепнул нужные слова, осторожно потянулся даром к нитям подчиняющего заклинания. Лишь коснулся, чтобы у него дыхание перехватило.
Вывертыш дёрнулся, словно его ударили. Дальше выёживаться не стал, нехотя сделал, что приказано.
Я выщелкнул из пальцев ещё один светлячок, посадил себе на плечо и присел на корточки.
Рана никак не желала закрываться. Сочилась кровью и сукровицей, стоило мне слегка нажать по краям. Кожа вокруг приобрела лиловый оттенок, а сама нога заметно опухла. Мне даже показался нехороший, гнилой запашок. Как бы соскабливать не пришлось.
- Не дергайся, - строго распорядился я.
Будет дергаться - выйдет еще хуже, чем я умею.
Нормальный целитель "Тирразский фарфор" за пять минут убрал бы без следа. Когда я был в обучении у своего мастера, то пять из десяти зверей-подранков моих целительских потуг не переносили вовсе, пятеро остальных - как повезет.
Я снова нажал по краям рассеченной плоти, зашептал нужные слова. Вывертыш напрягся, но не издал ни звука. Из раны выступил, запузырился гной вперемешку с кровью.
- Промой, - я всучил своему пленнику клок ветоши и флягу с водой. - Хорошо еще до гангрены не дотянул.
- Значит, нужен живой и целый, - задумчиво проговорил оборотень.
Смочив кусок тряпки водой, рыжий принялся обтирать воспаленную рану и кожу вокруг. По всему видать - больно было, дергало рану, пекло. На лбу и висках парня выступил пот, но своего дела оборотень не прекращал.
- Живой и целый ты стоишь дороже. - усмехнулся я.
- Не врут слухи, а, колдун? - сверкнул оборотень глазами, отложив в сторону флягу. 
- Не врут. Есть те, кто платит за живую нежить, - не стал я скрывать правды. - Учти, сбежать не получится.
- И много дают? - с любопытством уточнил вывертыш, кажется, ни капли не расстроившись. 
Я присмотрелся - вроде, и без соскабливания можно обойтись. Встряхнул руками и пришлепнул ладонями рану. Оборотень даже охнул, позабыв о своем вопросе.
Руки окутало бледным, желтым светом. Вывернутые края плоти буквально на глазах немного стягивались, как ниткой невидимой прихватил слегка кто-то. Теперь нога перестала напоминать подушку, кожа приобрела более естественный оттенок.
- Всё. Перевяжи, - буркнул я, выдав ему рулон льняных лент и баночку мази: - Сядь и сиди, не то опять разойдется. Дальше уж сам заживляй.
Откинувшись спиной на стену, я наблюдал за рыжим. Парень сколупнул крышку с баночки,  по-звериному обнюхал и зачерпнул немного пальцем. Потом умело перевязал.
Я подхватил со своего плеча огонек, сжал в ладони, заставляя погаснуть.
- Плащ из мешка возьми.
	Вывертыш, поглядывая на меня, сделал, что велено, и уселся, прислонившись спиной к печному боку. Поерзал, устроился поудобнее.
Я же принялся потрошить мешок с провизией, что мне в упыриной деревне собрали.
Запечённый гусь выглядел и пах вкусно, хлеб немного зачерствел, зато яблоки и лук даже не подвяли. Отдельно завернутые в холстину лежали сладко пахнущие медом и яблоками пироги.
Отодвинув заслонку, я голой рукой придвинул к себе котелок с закипевшей водой, бросил горсть травок и оставил настаиваться
- Есть будешь? - в очередной раз спросил я, ножом разрезая гуся на куски. Оборотень скорчил кислую мину. - Ну и Бездна с тобой. Другой еды не будет.
Мне же, после целительских подвигов, есть хотелось ужасно. А лучше всего восстановить силы помогают еда, вино и время. Так что медлить я не стал и с аппетитом принялся за ужин.
Оборотень задремал, пригревшись у печи. Я убрал остатки провизии. Стоило мне приблизиться, вывертыш тут же открыл мерцающие расплавленным золотом глаза. Я громыхнул заслонкой и снова голыми руками полез в печь, достал котелок и нацедил в единственную свою кружку травяной настой.
- Пей, - протянул я рыжему посудину.
Он взял, но пить не спешил. Придирчиво всмотрелся в содержимое, понюхал ароматный парок и хотел было отставить в сторону, но, наткнувшись на мой суровый взгляд, проглотил одним махом.
Я достал свою книгу. Положив на колени переплетенный в кожу том, открыл на заложенной веточкой странице.
Неизвестный маг захватывающе и потрясающе красочно описывал упырей, рассказывая об их повадках и охотах за девственницами. Почему упыри предпочитают именно девственниц, древний мудрец не знал, зато подробно описывал то, чего эти твари боятся и чем их можно убить. Чего он только не предлагал! Начиная от чеснока и заканчивая осиной.
- Они не боятся чеснока, к-колдун. - тихо, с рычанием засмеялся вывертыш: - И петрушки тоже.
Оборотень, вытянув шею, рассматривал лежащую передо мной книгу. Я покосился на него и переспросил:
- Кто?
- Упыри.
- Разве я читал вслух? - не понял я.
- Нет, - мотнул головой оборотень и, ухмыльнувшись, уточнил: - Ну, ты же читал про упырей, чеснок и петрушку? Вот тут.
Он привстал, потянулся и ткнул пальцем в страницу, указывая на строчку, где говорилось именно о том, что упыря можно отпугнуть чесноком или петрушкой.
- Откуда ты знаешь, что я... - я на секунду замер. Догадка была неожиданной, невозможной на первый взгляд, но от того более правдоподобной. - Ты читать умеешь?
Вместо ответа рыжий широко осклабился.
Надо же! Чистоплотная нежить, которая умеет читать! 
- Ты не перестаешь меня сегодня удивлять! - заинтересованно взглянул я на оборотня. - Звать тебя как?
Вывертыш угрюмо уставился в пол, притворившись, что умеет только рычать и скалиться. Но в такую ерунду я бы уже точно не поверил.
Теперь рыжий начал больше походить на человека. Он, хоть и заикался порою, но голос его стал просто низким. Движения теперь походили на человеческие, сгладилась мимика. Нет, в нем были неискоренимы стремительная плавность и легкость движений, звериная резкость черт лица, чуждость дикого свирепого хищника. Золотой огонь в глазах я замечал часто, да и оскаленные клыки или выпущенные когти были не редкостью, равно как и утробное рычание временами рвалось из его груди. Всё это было для него привычно и естественно, словно поморщиться или моргнуть.
- Ну? - я пробарабанил пальцами по пожелтевшим от времени страницам.
- Йёрген, - неохотно обронил вывертыш и убрался в самый угол между печью и стеной, только глаза мерцали.
- Кто тебя читать учил? - задал я новый вопрос.
Оборотень отвечать не собирался. Устроился удобнее в своем углу и совсем затих.
На ответе я настаивать не стал. Какая мне разница то? Грамотный или нет - цена не изменится. Это на рабов цена зависит от умений.
Я перевернул страницу и посмотрел на гравюру относящуюся к этой главе "Существ мира сего". Тощее, с белесой кожей, подобие человека с горящими алыми глазами и клыкастой пастью от уха до уха. Руки и ноги упыря были длиньше человеческих и с лишним суставом на каждую конечность.
Очень точная гравюра.