---

После смерти отца Джейс прожил в капсуле ещё неделю. Он не знал, куда идти и что делать – ему было тринадцать, и мир за пределами их тесного контейнера казался бесконечным лабиринтом тёмных коридоров, гудящих труб и редких ламп, которые мерцали с такой частотой, что начинало болеть в глазах. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на тело отца, которое уже начало издавать специфический запах, который не заглушала даже жидкость очистителя, пропитавшаяся в тряпках. Он не плакал. Просто слёзы закончились ещё в первую ночь, когда он понял, что отец не проснётся. Вместо этого он лишь сидел и слушал, как за стеной капсулы шумят трубы, как где-то далеко, этажами выше, работают генераторы, создавая тот самый чистый воздух, который никогда не достигнет этого уровня.
На восьмой день он решил, что должен уйти. Он не знал, куда, но оставаться рядом с мёртвым телом было невозможно – запах проникал в одежду и Джейс чувствовал, что если он останется ещё хоть на час, то сам превратится в часть этой гнили, либо умрёт от истощения. Он собрал немного вещей: старый коммуникатор отца, два чипа, которые он спрятал в тайнике под матрасом, и флягу с водой. Он вышел из капсулы, закрыл дверь и пошёл по коридору, не оборачиваясь. Он не знал, что тело отца найдут только через месяц, когда кто-то из шудров решит проверить, не освободилось ли место для нового жильца.

Первые дни он блуждал по нижним уровням, не имея ни карты, ни цели. Он ел то, что находил в мусорных контейнерах – объедки, которые выбрасывали столовые верхних секторов, сгнившие фрукты, иногда, если везло, пакетики с соевым концентратом, которые не были просрочены. Он пил техническую воду, которая пахла хлоркой и железом, но хоть немного утоляла жажду. Спал в заброшенных технических нишах, где было хоть немного тепла от работающих двигателей, и каждое утро просыпался с чувством, что его кости пропитались холодом.
Но самым страшным было не голод и не холод. Самым страшным было одиночество. На верхних уровнях, даже когда они переехали вниз, всегда были люди. Соседи, хоть и незнакомые, но живые, движущиеся, говорящие. Здесь же, в глубине Воффер-сити, люди прятались. Они не выходили без необходимости, не смотрели в глаза, не здоровались. Каждый шудр был островом, окружённым бетонным морем, и Джейс чувствовал себя тонущим в нём.

Однажды, на девятый или десятый день, он наткнулся на небольшое скопление людей – человек десять, которые стояли вокруг железной бочки с разведённым в ней огнём. Они варили что-то похожее на суп, и запах, доносившийся оттуда, заставил желудок Джейса скрутиться в узел. Он остановился, не зная, подойти или уйти. Один из мужчин, с обветренным лицом и глубокими морщинами, заметил его и махнул рукой:
– Иди сюда, парень. Не стой как вкопанный.
Джейс медленно и осторожно подошёл. Люди расступились, давая ему место у огня. Кто-то протянул ему жестяную кружку с горячей жидкостью, пахнущей овощами и чем-то солёным. Он взял её дрожащими руками и сделал глоток. Это был первый горячий обед за последние недели.
– Как тебя зовут? – спросил мужчина, который его позвал.
– Джейс.
– Откуда ты, Джейс?
– Сверху. Из сектора Бета-четыре.
Мужчина понимающе кивнул. Остальные переглянулись, но никто не задал лишних вопросов. В мире шудров и грязи не принято было спрашивать о прошлом, у каждого оно было слишком тяжёлым, вне зависимости от  возраста.
– Я Рен, – сказал мужчина. – Мы здесь живём, в этом коллекторе. Тридцать человек. Если хочешь, можешь остаться, но придётся работать.

Джейс согласился, не раздумывая. Ему нужно было место, где он мог бы не просто выживать, а хотя бы попытаться понять, как устроен этот мир. Рен оказался бывшим инженером, который работал на очистных станциях, пока его не уволили за «несоответствие рейтингу». Он знал всё о системах вентиляции, о том, как работают фильтры и как их можно обойти. С ним Джейс начал своё первое образование, хотя тогда он не осознавал этого.
Рен учил его читать схемы трубопроводов, различать типы соединений, понимать, где можно найти бесплатный доступ к воздуху, а где подвести электричество без счётчика. Это было примитивное, почти дикое знание, но для Джейса оно стало спасательным кругом в этом новом мире. Он впитывал каждое слово, каждую деталь, потому что чувствовал, что эти знания – единственное, что отделяет его от смерти в ближайшей канализации.

Однако технологический прогресс, который уже начал набирать обороты наверху, здесь почти не ощущался. Гроллы вводили новые нейро-импланты, улучшали свои сети, но шудрам доставалось лишь то, что можно было собрать из выброшенных компонентов. Старые терминалы, изношенные провода, модули с истёкшим сроком годности – из этого и состоял их мир. Джейс впервые столкнулся с настоящим нейросетевым оборудованием, когда Рен однажды принёс сломанный интерфейс, который кто-то выбросил из лаборатории Гроллов.
– Смотри, – сказал Рен, показывая на плату с покрытыми пылью контактами. – Это нейромозг. Но он не умеет думать без питания. Мы можем дать ему питание, но он не сможет говорить с другими такими же, потому что сеть закрыта. Гроллы заблокировали все порты для нашего уровня.
– А если взломать? – спросил Джейс.
Рен усмехнулся, но в его усмешке не было презрения.
– Взломать? Для этого нужно знать язык, на котором они говорят. Не тот, что мы используем, а тот, что течёт по проводам. Я пытался, но у меня нет нужных навыков. Это не механика, это… поэзия. Или магия.
Джейс запомнил эти слова. Он начал собирать любую информацию, которая касалась нейросетей. Он находил обрывки инструкций, старые руководства, которые выкидывали вместе с мусором, и читал их при свете самодельного фонаря. Он тратил часы на то, чтобы разобраться в структуре данных, понять, как Гроллы шифруют свои сигналы. Его голова болела от напряжения, но он не мог остановиться.
Проходили месяцы. Джейс подрос, окреп, привык к запаху грязи и гари. Он стал частью коллектора – помогал чинить трубы, следил за фильтрами, иногда ходил на верхние уровни, чтобы добыть нужные детали. Он уже не был тем мальчиком, который плакал по ночам. В нём росла холодная решимость, которую он сам не мог до конца объяснить.
Именно в этот период, до того как нейросети стали повсеместными и доступными даже для шудров, Джейс начал формировать свой главный инструмент – не технический, а ментальный. Он научился смотреть на систему как на живой организм. Он понимал, что у неё есть сердце – главные серверы, лёгкие – очистные станции и нервы – коммуникационные линии. И он искал ту точку, где можно пережать нерв, чтобы организм почувствовал боль.

Однажды, бродя по верхним уровням в поисках запчастей, он увидел, как рабочие Гроллов устанавливают новый тип имплантов – они были тоньше, ярче, и их устанавливали прямо на месте, в специальных мобильных модулях. Граждане верхних секторов выстраивались в очередь, чтобы получить доступ к новым возможностям. Джейс стоял в стороне, скрытый в тени колонны, и наблюдал. Он видел, как их глаза становились стеклянными на секунду, а затем – полными удовлетворения. Он не знал, что именно им вживляли, но чувствовал, что это разрывает связь между людьми ещё больше. Каждый новый имплант делал их более изолированными, более зависимыми от системы.
Он вернулся в коллектор с тяжёлым сердцем. Рен заметил его состояние и спросил, что случилось.
– Они делают себя богами, – сказал Джейс. – И скоро они перестанут видеть в нас людей.
– Они уже давно нас не видят, – ответил Рен. – Но это не важно. Важно то, что мы видим их. И когда-нибудь мы используем это против них.
Джейс кивнул. Он уже начал понимать, что его путь – это не просто выживание. Это подготовка. Каждый день, каждый час, когда он разбирал старые платы или слушал шум труб, он приближался к моменту, когда сможет нанести удар. Но пока он был просто подростком, живущим в грязи, с руками, покрытыми машинным маслом, и глазами, которые слишком много видели.