---

Пролог


Лес притих. Лишь неуверенно посвистывала в ветвях одинокая птаха, да тревожно трещали сороки, перелетая с ветки на ветку.
Лес боялся.
Солнце лишь едва позолотило горизонт, и теперь робкие лучики заставляли бриллиантами сверкать капли росы. По небу ползли легкие пушинки облачков. Хороший будет день.
Человек шел по укромной, лесной дорожке. Закинув на плечо странного вида посох, второй рукой он придерживал под уздцы мышастой масти коня с короткой щеткой гривы и ободранным хвостом. Седло тоже было старенькое потертое и покарябанное. 
В отличие от лесных обитателей, конь не беспокоился, не покрывался потом, не дрожал от страха. Ступал, словно заводная механическая игрушка – ровно, мерно, ни на что не отвлекаясь. Даже хвостом не взмахивал. Как не живой.
Под темно-серой накидкой путника с глубоким капюшоном можно было разглядеть дорогой костюм для верховой езды и высокие сапоги, перчатки за поясом. Низко надвинутый капюшон почти полностью скрывал лицо.
Наконец, взойдя на пологий холм, он увидел то, что ожидал увидеть. Живописное местечко, небольшая долина среди поросших светлым лесом холмов. Деревенька не больше чем в десяток дворов. Тут и речка, и пастбище, и под пашню место нашлось. Во дворах было еще тихо, вот-вот начнется новый день.
Кажется, Мышки. Или Мошки. Или Шошки. На старой шильде рун было не разобрать. Но путнику было все равно, как называется селение. Он достал из седельной сумки флягу, напился воды.
Следовало поторопиться.
Что-то прошептав, путник свистнул негромко.
Лес стал похож на погост - ни движения, ни звука. Стихли даже самые смелые и бестолковые пташки.
Со всех сторон к человеку сбегались быстрые, хищные тени. Гули, вурдалаки, упыри, оборотни, умертвия, коим в этих землях и названия то нет. Чудовища  усаживались полукругом, замирали, посверкивали глазами. Два гуля не поделив место, по разу хватанули друг друга зубами, но тут же успокоились. Стая преданно смотрела на своего хозяина.
Конь зашипел по-змеиному, оскалил гадючьи клыки.
Человек удовлетворённо разглядывал свое свирепое, неживое войско.
Бледный, длиннолапый упырь. Туповатые гули, больше всего похожие на смесь крупной собаки и горбатой гиены, с мощными челюстями и крепкими зубами. Оборотни – человекоподобные звери похожие на волков, свирепые, жестокие, ловкие и прожорливые. Эти могли вернуться в человеческий облик, совершенно не помня, что с ними было. Но хозяин нежити надежно запер их в зверином обличие. Умертвия – гротескные подобия людей с горящими алым глазами, изломанные и изуродованные, знающие только жажду убийства. Ну и вурдалаки – те поднявшиеся мертвецы, что пьют живую кровь.
Путник бледно улыбнулся, вытянул руку, указывая на деревенские хаты:
- Убивайте всех, - приказал он. - Никто не должен уйти. Вас не должны услышать.
Первыми с мест сорвались гули, понеслись вперед, стараясь обогнать друг друга. Следом за ними неуклюже, но неожиданно быстро припустили вурдалаки. Один из оборотней яростно зарычал и, разрывая когтями дерн, стремительно бросился вниз по пологому склону холма. Второй поспешил следом. Через несколько мгновений уже вся стая в пугающей тишине, мертвой лавиной мчалась к мирно спящей деревеньке. Почуяв нежить, дворовые псы, один за другим, подняли вой. Вот темная волна достигла тына, вот преодолела чахлую преграду и рассыпалась на ручейки меж хат и других построек.
Много позже, насквозь проходя разоренную деревню, путник спокойно взирал на растерзанные трупы, пролитую кровь и растянутые на несколько шагов внутренности. Нежить не щадит никого, нежить не видит разницы между ребенком и взрослым. Они просто едят, пытаясь утолить свой вечный голод.
Человек в плаще осторожно обходил тела, стараясь не наступать в кровь. Пнул валяющуюся на дороге плетеную корзинку, полную репы, обошел еще одну, из-под которой натекла жёлто-прозрачная лужа с осколками яичных скорлупок.
Человекоподобный оборотень на двух ногах вышел из хаты с сорванной с петель дверью. Свалявшаяся серая, заляпанная кровью шерсть топорщилась в разные стороны. Яростно поблескивали алые глаза. Увидев хозяина, чудовище встало на все четыре лапы и медленно двинулось следом. 
Постепенно вся стая снова собралась перед человеком в темно-сером плаще, закрепленном на груди серебристой брошью в виде кусающего свой хвост змея.
- За мной, - приказал человек, вскакивая в седло немертвого коня. - Тихо!
Порыв ветра откинул с его головы капюшон, взметнул обрезанные по плечи белесые волосы, и стало видно сколь молод тот, кто приказывал нежити. Приятное лицо, четко очерченные губы, и темные, словно две вишни глаза.
Прикрикнув, молодой человек повел свою стаю по тропинке в том же направлении, от которого уклонился, чтобы накормить нежить.

***
- Да нету тут нежити! Вот вам крест, господин колдун! – осенил себя знаком всеблагих староста и тут же тяжко вздохнул: - Ну, точнее, не было до того. И сейчас не заметили, тихо все было.
Дородный мужик лет сорока, с копной темно-русых кудрей, казался растерянным и убитым. Мял в крупных, намозоленных руках шапку. Мне он назвался смешным то ли именем, то ли прозвищем – Мал.
Я смотрел, как деревенские мужики стаскивают в вырытую неподалеку яму останки. Где-то почерневшую уже по такой погоде руку, где-то остов костей едва скрепленных хрящами, где-то почти не обглоданный труп. Мухи вились тучами, вонь стояла страшная, как на оставленном поле брани.
Хмурые мужики ходили от хаты к хате, искали выживших. Я знал, что найдут только мертвых. Вот здоровенный кузнец, чуть ли не плача, вышел с осиротевшего двора, осторожно держа на руках что-то небольшое, завернутое в окровавленное одеяло. Из-под складки показалась детская ручонка с браслетом из деревянных бусин-оберегов на запястье. Не уберегли. Не спасли.
Нежить никого не щадит.
Здесь я уже насмотрелся на останки и никак не мог поверить в увиденное. Складывалось такое ощущение, что пировала здесь целая стая, не меньше чем две дюжины, а то и все три! Да еще и небывалый случай – стая, состоящая из нескольких видов нежити! Видел я и широкие, с четырьмя круглыми подушечками пальцев, следы гулей. И пятипалые, с противостоящим пальцем, отпечатки оборотней. И с впечатляющими углублениями от когтей, оставленные вурдалаками. Длинные, почти человеческие, отпечатки, только с четырьмя фалангами на каждом пальце, что оставляют только упыри, я тоже заприметил. И следы еще каких-то неизвестных мне тварей. Их я, на всякий случай, перерисовал на пергамент.
В жизни ничего подобного не встречал.
Среди следов лаптей и лап нежити я заметил кое-что интересное, не правильное здесь. 
Едва заметный, нечеткий и почти затоптанный отпечаток сапога. Задумчиво хмыкнув, я медленно пошел по направлению следов, но больше ничего не увидел.
Еще сегодня утром я зашел в село под названием Делянки, как гласила шильда воткнутая неподалеку. Местные суетились, волновались. Женщины причитали, загоняя по домам детей и скотину, мужчины явно куда-то собирались. Меня тут же проводили в молельню, где уже был староста и сельский жрец.
Оказалось, что кто-то еще вчера побежал к соседям в крохотное поселение, в нескольких часах пути отсюда, а нашел только обглоданные трупы.
- Пошлю весть в ближайшую башню, – пообещал я. - Чтобы прислали гарнизон, следопытов, магов.
Пусть магистры разбираются, пусть местный владетель своими солдатами рискует. Один я голову нежити в пасть совать не собираюсь.
- Сколько от вас до города-то? Кажется, к западу дня четыре до Гжеда? – припомнил я ближайшую башню.
- Пять дней, - поправил меня староста. - Пешком. И в Гжеде не наш господин сидит.
Точно! Но все ближе, чем местный властитель. Самый ведь край земель принадлежащих его милости герцогу фон Гарнаде. Придется обращаться к соседу. Нежелательно, конечно, но тут ситуация не из простых.
- Был здесь кто-нибудь, побогаче других? Ну, чтобы без повода в сапогах ходить? - между делом поинтересовался я. - Ну, или праздник какой был? 
- Да не, какие тут сапоги то? - отмахнулся староста.
Я кивнул сам себе и пошел смотреть, как сносят тела несчастных в одну общую могилу. Жрец стоял у самого края и читал заупокойные молитвы. Тела перекладывали хорошими березовыми дровами, обливали освященным маслом. Скоро заполыхает общий погребальный костер. Да и опустевшие дома, скорее всего, сожгут. Ну да это не мое дело.
Я еще раз прошелся по деревеньке, высматривая отпечатки сапог. Поди найди нужный след, когда тут сначала носилась за селянами нежить, а потом бродили в поисках выживших соседи. Ясно одно, обладатель сей обуви пришлый.
Вместе с удрученным старостой, жрецом и молчаливыми мужиками, что занимались погребением, я вернулся в село. Со мной им было спокойнее. И зря. То, что порезвилось в разоренной деревеньке, не по зубам колдуну-одиночке. Если эта разношерстная стая вернется, то сожрут всех, и меня в первую очередь.
Вернулись в Делянки мы с сумерками. Стояла тишина, даже дворовые псы не лаяли. Мужики торопливо разошлись по домам. На ночлег староста предложил расположиться у себя.
Я тут же попросил перо, чернила, пергамент и к утру собрать еды в дорогу. А сам отправился ставить защитный контур вокруг уцелевших Делянок.
Сейчас, в одиночку, я больше ничем не мог им помочь. Дожидаться помощи из города не имело смысла. Разбираться то тут уже не с чем. А наставить контуров вокруг других селений и окрестности прошерстить и без меня смогут. 
Я зажег в ладони небольшой огонек и пошел вокруг хат. Было тихо и мирно. С уханьем, большими тенями скользили филины. Светящимися глазами проводил меня сидящий на заборе кот. В кустах пофыркивал еж.
Ветерок тихонько шелестел листьями. Лес поскрипывал, вскрикивал на разные голоса. То ночная птица, то, точно женский плач, голос лисы. Где-то очень далеко перекликались волки.
Закончив с контуром, я вернулся к добротному срубу старосты. Тот, беспокойно озираясь, ждал меня на крыльце.
- Тихо тут, - успокоил я.
- Ну так в дом пошли, - оживился Мал, смелее смотря по сторонам. - Отужинаете, чем богаты...
Я молчаливо согласился, пригнул голову, чтобы не жахнуться лбм о притолоку.
В горнице, приметив рукомойник, умылся, обтер лицо висящей рядом холстиной и сел за выскобленный стол.
Заплаканная девчонка, лет десяти быстро поставила передо мной глубокую миску с кашей, вторую с творогом, ломоть утреннего хлеба и большую кружку мёда. Запрошенные мной письменные принадлежности уже поставили рядом с горящей свечой.
Староста уселся рядом.
- Дочка? - спросил я, поискав глазами куда-то испарившуюся девчонку.
- Средняя, - кивнул Мал. - Старшую две осени назад замуж выдал.
- А жена? - впрочем, не особо интересуясь, спросил я.
Староста, погрустнев, промолчал. Я мысленно пожал плечами. Что чужаку за дело?
Огонек сальной свечи затрещал, задергался на фитиле. По стенам запрыгали угловатые, гротексные тени.
Я, ничуть не боясь обжечься, протянул руку, кончиками пальцев коснулся оранжевого лепестка огня. Погладил, словно крохотного, хрупкого зверька. Огонек на фитиле качнулся, вырос вдвое, ласковым теплом лизнул пальцы. Теперь свеча горела ровно, ярко, уютно.
Люблю пламя, и оно отвечает мне взаимностью.
- Последними родами вместе с дитём умерла, - все же ответил хозяин. - Давно уже.
Больше я вопросов задавать не стал, голова и сам не лез с разговорами. Только мрачно хмурил брови, да раз тяжело вздохнул. То ли жену вспоминал, то ли несчастных соседей, всех до одного угодивших нежити на зуб. Так что ужин прошёл в молчании.
- Иди, Мал, спать, - буркнул я, отодвинув от себя опустевшую плошку. - Письма напишу да отправлю.
Хозяин дома рассеянно кивнул, показал мне закуток отгороженный занавеской, собрал пустую посуду и, пожелав мне доброй ночи, ушел в сени, откуда двери вели в другие горницы.
Несколько минут я еще слышал, как он о чем-то тихо так, что слов не разобрать, переговаривался с дочерью. Слышался плеск воды в кадке, звяканье плошек. Потом все стихло, хлопнула дверь.
Я придвинул к себе гусиное перо, глиняную чернильницу, лист пергамента и взялся за дело.
"Деревня Мышки, герцогства Гарнаде. Массовое нападение нежити. Срочная помощь магического и силового характера!» поставив дату и свою подпись, я посыпал лист песком и принялся за второе письмо, в Гильдию. Это послание было чуть более подробным, коротко я описал свои наблюдения и выводы.
Закончив с письмами, я задул одну из двух свечей и, хватая дымные хвостики, поднимающиеся от чадящего фитиля, зашептал заклинание. Зашелестели перышки, невзрачная серая птичка, с сокола размером, распахнула крылья, склонив головку, покосилась на меня оценивающим взглядом. С коротким письмом вестник полетит быстрее ветра. Такой птичке не нужны еда и вода, не страшны ей хищники – кого заинтересует дичь, которую и съесть-то нельзя? Летают такие птички, примерно как почтовые голуби, с той лишь разницей, что голубя нужно научить а потом ещё и молиться, чтобы его кто не подбил дорогой. А вестнику достаточно только сказать, куда отнести письмо – сам найдет.
- Гжед, - прошептал я, поглаживая птаху по грудке: - Башня магистра Одо.
Птичка ухватила свернутое в трубочку письмо когтистыми лапками, ударила крыльями и стремительно скользнула в приоткрытые ставни. Вот ведь летун! И крылом не задел!
Я сотворил вторую птичку, значительно крупнее и сильнее первой. Этому вестнику лететь гораздо дальше, да и письмо побольше будет.
К ночи, если птичник не проворонит, в Гжеде будут знать о случившемся. Утром выдвинутся. В столицу же вестник долетит за несколько дней. Плотно закрыв ставни, я положил рядом с постелью свой меч, пихнул под подушку кинжал и спокойно уснул.

***
- Ой не отправлялись бы вы, господин колдун! - искренне посоветовал староста. - А то как нежить все еще здесь где-то бродит?
Я только что ещё раз проверил и укрепил отпугивающий контур и теперь затягивал подпругу. 
Кобыла была не в духе. Косила темным глазом, переступала крепкими ногами в белых чулочках.
- Спасибо, уважаемый, но я спешу, – я заглянул в увесистые сумки, удовлетворённо кивнул.
- Сожрут, как пить дать! – попытался урезонить меня староста.
До сих пор не сожрали и сейчас, дай Всеблагие, не сожрут. 
Перекинул сумки через седло, похлопал по шее всхрапнувшую кобылу и недоверчиво хмыкнул:
- Кто сожрет? Село ваше цело стоит, нежити и не видели!
Я задумчиво провел пальцами по амулетам на шнурках и цепочках свисающих с шеи.
Жилья в этой глуши мало, потому и знати раздают земли так щедро. Одни леса да болота. До столицы путь долгий, осень на носу.
Если не потороплюсь, по испортившейся погоде добираться долго, муторно. Да и информация, что я теперь везу в гильдию, требует спешки. И учитель еще просил не задерживаться.
Староста только рукой махнул, поняв, что я все одно уеду. 
Заседлав, наконец, кобылу и закрепив поклажу, я повел ее со двора. Мал увязался провожать, молча шел рядом, хмуро глядя себе под ноги да изредка по сторонам.
- Ладно, Мал, - остановился я у тына. - Будьте тут здоровы. Да из домов лишний раз носов не кажите, пока помощь не придет. Сам знаешь, береженого Всеблагие берегут…
- И вы, господин колдун, осторожнее будьте. Да по сторонам смотрите, не зевайте, – в свою очередь, пожелал мне староста.
Я же в очередной раз подумал, что "господа колдуны" по лесам и дорогам необжитых земель не ходят. 
Я вскочил в седло, тронул пятками лошадиные бока. Мал долго смотрел мне вслед, даже знаком Всеблагих вдогонку осенил. Наверняка надеялся, что с немолодым, но по-медвежьи крепко сложенным, наполовину седым колдуном может и не случится ничего.


Оборотень

Начало лета в этом году было холодным, дождливым, в деревнях поговаривали о неурожае и голодной зиме. Зато последний месяц выдался ясным, солнечным, необычайно теплым для этих краёв.
Кобыла фыркала, плясала под седлом, сердито била копытами, прижимала подвижные уши и жалобно, тоненько ржала, не желая по-хорошему двигаться вперед.
Молодая совсем лошадка, появилась у меня не так давно, взамен любимого гнедого, не боявшегося никого и ничего. Тихий захромал, да так, что путешествовать на нем – угробить отличное животное. Так что пришлось продавать себе в убыток. А вороная не привыкла еще к колдовству всякому, но рослая и сильная, как раз для такого, как я.
Закрыв книгу, я пихнул животину пятками. 
- Ну чего ты боишься-то? – возмутился я. - Никто нас тут не съест!
Кобыла в ответ привстала на дыбы, но быстро передумала. Я ласково погладил её по шелковой шее, шепнул на ухо несколько добрых слов. Лошадь немного успокоилась, хоть и нехотя, но пошла вперед.
Я оглядел залитый закатным солнцем лес, неширокую дорогу впереди, невзначай оглянулся и снова уткнулся в книгу, делая вид, что увлечен чтением.
Научно-познавательный труд под названием "Существа мира сего" я без зазрения совести умыкнул из библиотеки Северной башни. Эту книгу стоило расценивать, как развлекательное чтиво.
Впервые изучив главу про гулей я хохотал на всю библиотеку. Даже старик-смотритель выглянул из-за стеллажей, чтобы выяснить в чем дело. Дальше старался держать себя в руках, смакуя каждую главу. Чего только стоил раздел про оборотней.
Только подумать!
"Твари сии - порождения бездны самой, живущие одними низменными инстинктами и желаниями. Свирепые, хитрые, коварные, всегда голодные и терзаемые жаждой убийства, прибиваются они к людским поселениям и, притворившись человеком, истребляют жителей. Взгляд их дурной да голодный, сердце их не бьётся, дыхания нет..." - припомнил я прочитанное и фыркнул.
Ну да, ну да! Как же! И взгляд дурной да голодный, и сердцебиения нет, и дыхания тоже! А еще на весь лоб клеймо крупными рунами - "ОБОРОТЕНЬ".
Если бы все было так просто! А на самом деле, поди отличи оборотня от простого человека! В звериной шкуре и верно это труда не составит, а в человека такая тварь перекинется и все. Не поймешь, пока сам себя не выдаст, например, признаками неполного оборота - когти, клыки, звериные глаза. Ну, или боязнью серебра. А вот про хитрость, коварство, свирепость и жажду убийства - все правда.
Трудно их, вывертышей, ловить, особенно живьем! Но последние лет сто оборотни чаще встречаются. Так что, на своем веку мне много удалось поймать. Большинство, тех, что живыми довел, я продал эльфийским охотникам, остальных в Гильдии забрали.
Гильдия Магов почти любую нежить охотно выкупает хоть живыми, хоть дохлыми. Надо же на чем-то учеников натаскивать! А то с болванчиков из тряпья и соломы толку мало. Да и на зелья некоторые нужна кровь или органы.
Но остроухие за такое платят щедрее, золотом, или редкими магическими штучками. Нежить, впрочем, никто не любит, ни эльфы - мои далекие, очень далекие предки по пра-пра-пра-прадеду, ни люди - мои намного более близкие родичи.
В общем-то, во мне эльфийского ничего нет. Я бы даже сказал наоборот, любому эльфу я полная противоположность и внешне, и сутью магии. Мой дар убивает, в то время, как эльфийская магия не терпит смерти или чего-либо неживого. Вот, разве что, слух и зрение у меня немного острее, чем у обычных людей, и на этом все.
Я потянулся в седле, разминая затекшую спину, и снова уткнулся в недавно украденный фолиант.
Древний труд неизвестного архимага, надо признать, оказался весьма хорошим развлекательным чтивом - столько небылиц и нелепиц в нем оказалось! Начиная от довольно оригинального способа борьбы с мелкими домашними вредителями трагами и до тех же самых оборотней.
Где-то недалеко вскрикнула потревоженная птица. Кобыла прижала уши и встала, как вкопанная.
Я посмотрел на багрово-оранжевое солнце, что уже наполовину спряталось за зубчатой кромкой еловых макушек и, не торопясь, убрал в сумку развлекательный труд древнего мага.
- Давай, девочка, пошла! - ласково потрепал я лошадь по гриве и легонько стегнул поводьями. - Нечего тут бояться. Скоро на ночлег остановимся.
Кобыла и с места не двинулась. Захрапела, мотнула головой и испуганно присела на задние ноги.
Я лишь краем глаза заметил движение. Серо-черная, невероятно быстрая, тень. Вскинул руку в плавном, стремительном, жесте складывая пальцы в хитрую фигуру и, успев совсем рядом увидеть два желтых огня глаз и разверстую, клыкастую пасть, крикнул:
- Zeghad!
Бледно-сиреневый, с фиолетовыми завихрениями, сгусток дыма сорвался с пальцев и ударил пластающегося в прыжке зверя со звуком, который можно услышать, разбив чашку из тонкого фарфора. Монстр отчаянно рявкнул и, сбившись с идеального прыжка, упал на землю, прямо под копыта вставшей на дыбы вороной. Кобыла ударила передними копытами землю и мощным скачком шарахнулась в сторону от обезумевшей от боли нежити, что утробно рыча, слепо пыталась ухватить зубами конское брюхо или ноги. Брыкнув задними ногами, вороная взяла с места в карьер.
Кое-как удержавшись в седле, я, наконец, сладил с обезумевшей от страха кобылой, натянул узду, стиснул ногами бока нервной животины и гаркнул:
-Тпррру! Тпррру! Стой же ты!
Лошадь, наконец, перешла на шаг и, храпя, остановилась.
Я привстал в стременах и, вывернув шею, прищурился против последних лучей солнца.
Сожри меня Бездна!
Стая нежити! Истребленная деревня. Оборотень!
Мысль была внезапная, словно молния холодным светом обожгла. Продрало по спине ледяными мурашками.
Я, держа на готове заклинание огненного щита, торопливо огляделся, прислушался. Но больше на меня никто нападать не собирался.
Поняв, что ошалевшая от страха кобыла занесла меня достаточно далеко, я выругался и дернул поводья, пытаясь завернуть вороную назад. Но лошадь только мелко тряслась и плясала на месте, отказываясь возвращаться. 
- Вот трусиха-то! - буркнул я, соскакивая с седла на землю и перехватив кобылу под уздцы, повел её за собой. - Если эта тварь сбежит - я тебя на колбасу продам! Или ей и скормлю, чтобы неповадно было.
Кобыла бояться отнюдь не перестала, но покорно шла.
Приблизившись к месту нападения, я не увидел на дороге никакого зверя. Ни маленького, ни большого, ни живого, ни мертвого. Из высокой травы и помятого колючего кустарника, которыми заросли обочины дороги, виднелась лишь грязная, испещренная замысловатой вязью рун и узоров, человеческая рука.
Подойдя еще ближе, я взглянул на поверженную нежить.
Совершенно обнаженный человек, скрючившись, лежал на земле. Грязные, спутанные патлы непонятного цвета напрочь скрывали лицо.
Я привязал кобылу к стволу молодой сосенки, вытянул из ножен на поясе длинный серебряный кинжал и, подойдя вплотную к незнакомцу, носком сапога с силой толкнул его в плечо, переворачивая на спину. Снова раздался звук бьющегося фарфора. 
Часть плеча оказалась просто расколота, словно тарелка. В глубине желтела превратившаяся в крошево кость, видимо изрядная часть плоти осколками рассыпалась по земле. Во все стороны от того места, куда ударило заклинание, разбегались трещины, напоминая растрескавшуюся в засуху землю, или личико старой куклы. Дорожки трещинок, убегая к ключице, вниз к локтю, набухали карминовыми каплями.
Опустив оружие, я ухмыльнулся.
Заклинание, медленно но верно, сантиметр за сантиметром превращало живую плоть в живой фарфор, что от малейшего удара разлетается на сотню осколков.
Я давно хотел опробовать его на нежити, но все как-то случай не подворачивался.
Теперь с уверенностью мог сказать - действенно.
Я смотрел на медленно расползающиеся по человеческой коже кровавые трещины и думал, что если подождать еще минут двадцать-тридцать, то можно будет полюбоваться на эффектную груду окровавленных фарфоровых черепков.
Человек на земле глухо застонал и левой, еще пока здоровой, рукой попытался зажать кроваво-черепичное месиво в которое превратилось правое плечо. Снова тоненько заплакал фарфор и еще одна трещинка красной ниткой пробежала по шее куда-то за ухо, под волосы. Другая глубоко расколола руку в локте. Пни - и правая сторона грудины вместе с частью шеи и рукой, рассыплется грудой алых, багряных и желтоватых черепков.
Человек обмяк, видимо провалившись в глубокое беспамятство, позволяющее не чувствовать боль от магической раны.
Я отступил на три шага, задумчиво покачнулся с носка на пятку, сплюнул в сторону и обернулся к нервно переступающей в стороне кобыле:
- Нда, перестарался, - кобыла застригла ушами. - Придется возиться, а то сдохнет забесплатно.
Вороная в ответ только укоризненно всхрапнула и прижала уши.
Я подошел вплотную к человеку и, присев на корточки, острым кончиком кинжала отвел в сторону спутанные пряди, вгляделся в бледное, исцарапанное, худое лицо. 
Деловито оттянул веко, отодвинул верхнюю губу, еще дальше отбросил грязные волосы. Нет, уши нормальные, глаза обычные, с радужкой светло-голубого цвета. И зубы человеческие, ровные и белые. Ни намека на какие-либо изменения присущие смене ипостаси.
Человек как человек. На северянина, вроде, похож. Нос прямой, лоб высокий. Молодой совсем, чуть больше двадцати.
Не выпуская из левой руки серебряного кинжала, я положил правую ладонь на развороченное плечо, шевельнул пальцами, сосредотачиваясь на потоках силы, и чужим голосом зашептал слова древнего, как сам мир, почти забытого всеми, языка.
Под ладонью замерцало бледно-фиолетовым, по коже, покалывая, пробежались крохотные иголочки, руку до локтя обдало холодком.
Свет в ладони пульсировал в такт напевным словам, заставляя отступить наведенное заклятие.
Я наблюдал, как мешанина фарфоровых осколков становится просто развороченной раной, кровью и плотью, как самые тонкие трещинки раскрываются багряными нитями.
Песня сменилась, под ладонью мягко заискрился золотистый свет. Мелкие ранки закрылись. Это всё, на что хватило моих целительских умений.
Решив, наконец, что этого достаточно, я резко выдохнул последнее слово и медленно отвел правую руку в сторону.
- Ну и хватит, - пробормотал я, встряхивая рукой, сгибая и разгибая пальцы. - Сила у меня не дармовая, чтобы ещё и оборотней лечить. Все равно заживет, как на собаке.
У вывертышей отличная регенерация.
Поднявшись на ноги, я помотал головой, пытаясь избавиться от легкого головокружения. Вот всегда у меня так! Отдал много, а толку с гульи слезы. Даже кровь не остановил.
- Ну что ты смотришь на меня, как на старого идиота? - спросил я у кобылы, придержавшись рукой за сосновый ствол, шуршащий палевыми чешуйками молодой коры. Кобыла, естественно, не ответила, только беспокойно переступила ногами. За годы одиночных путешествий, зачастую не имея иной компании, я привык вести беседы со своими конями. - И не такими вещами иногда заниматься приходится.
Я хлебнул вина из фляги, вытянул из седельной сумки прочный кожаный ремень и, развернувшись, с размаху пнул окованным сталью сапогом свою добычу под ребра. Человек на локоть подскочил и встал уже на четвереньки, рыча и скаля человеческие зубы. Только звериные глаза на человеческом лице сверкали злым золотом. Перекинуться, что ли, пытается, и не выходит?
Ждать, когда обозленная нежить на меня бросится, я не собирался. 
Пнул еще раз, по локтю. Потеряв опору, вывертыш ткнулся носом в землю. Не тратя зря временя, я подмял его под себя, уперся правым коленом между выступающих лопаток, за волосы оттянув голову назад, приставил к клокочущему от рыка горлу серебряное острие кинжала и прошипел почти в самое ухо:
- Замри, тварь.
Понять, что это нежить теперь не составляло особого труда. Он и не скрывал своей сущности. 
Обычно оборотни не слушаются, а этот ещё раз в пол-силы дернувшись, действительно замер, сглотнул и прикрыл глаза. Я удивленно выдохнул и покосился на висящий у седла арбалет, заряженный серебряным болтом.
Вот старый идиот, надо было сразу взять.
Я сильнее надавил кинжалом. На коже показалась кровь, каплей поползла по лезвию. Выпустил из кулака грязные патлы, убрал от открытого горла кинжал и, заломив назад оборотневы руки, крепко скрутил запястья ремнем. Лезвие снова коснулось серой от грязи, тонкой кожи у кадыка.
- Веди себя смирно, - казалось, оборотень подо мной окаменел. Я посильнее надавил на кожу серебряным острием кинжала и ухмыльнулся, услышав судорожный вздох. - Понимаешь меня?
Да, случается, что и не понимают, обезумев от злости сами, бросаются на серебряные острия.
Я осторожно перенес вес тела на левую ногу, отвел колено от спины оборотня и, не убирая кинжала от горла, дернул за волосы, заставив его подняться на колени.
- Вот так и стой.
Быстро шагнув к косящей глазом кобыле, я сорвал с седла арбалет и, взведя пружину, нацелился на пойманную нежить. Оборотень не двигался, даже головы не повернул, только глазами следил.
- Ага, соображаешь. Молодец, - не глядя, я распутал завязанную узлом лошадиную узду и кивнул на дорогу: - Медленно встал и пошел.
Оборотень тихо зарычал, по-звериному склонил голову на бок, сощурился, но судя по всему, понял, что от него требуется - осторожно поднялся с колен и пошел к дороге.
Шагал парень, как марионетка, управляемая пьяным кукловодом. Покачивался, оступался, клонился вправо, и поводил плечом, словно спиной чувствуя серебряный болт, направленный между лопатками. Кровь, не желая останавливаться, тяжелыми каплями срывалась с его пальцев на землю. Вороная нервничала.
- Поворачивай, - велел я, завидев смутно знакомую тропку, круто уходящую в густой ельник, слегка разбавленный долговязыми лиственницами. Когда-то такая тропа вела к маленькому лесному озеру.
Густые сумерки быстро наполняли лес тенями и я, на миг выпустив лошадиные поводья, выщелкнул из пальцев крохотную искорку света.
Оборотень дернулся и запнулся. Я чуть не выстрелил.
Через четверть часа сильно запахло водой, а вскоре ельник неожиданно поредел и расступился, открывая небольшое, овальное зеркало озера. Как и прежде, много лет назад, под роскошной елью чернело обложенное камнями старое кострище, неподалеку высилась большая охапка хвороста, и вместо скамьи гладкий от времени ствол поваленного дерева.
- Стой, - приказал я.
Человек остановился, тяжело переступил с ноги на ногу. Не глядя, я вытянул из седельной сумки верёвку:
- Вот сюда, - указал я на землю рядом с лиственницей: - На колени.
Оборотень, немного помедлив, снова подчинился. За стянутые руки я привязал его к дереву, вполголоса твердя заклинание.
Теперь можно и стоянку организовать. Посматривая за своим пленником, я расседлал и привязал вороную кобылу, бросил сумки у бревна. Разжёг костёр и подвесил над огнём котелок с водой. Снял пристегнутый к седлу топорик и нарубил себе веток на лежанку.
Вывертыш за всё это время и с места не сдвинулся, только уселся на согнутые ноги и сгорбился, опустив голову.
Закончив с обустройством стоянки, искупав кобылу и подвесив ей овса в торбе, я решил заняться своим пленником.
Обойдя по кругу стоящего на коленях оборотня, я отвязал его от дерева и легонько кольнул наконечником болта между лопаток:
- Вставай, - вывертыш, оскалил звериную пасть. Я огрел его рукоятью арбалета по макушке. - Вставай, иди к берегу.
Оборотень неловко поднялся и, не оглядываясь, пошел, я следовал за ним, пару раз пришлось поторопить уколом серебряного наконечника меж лопаток. У самой кромки воды я дернул его за ремень, стягивающий запястья, распустил узел и, вложив в ладонь кусок мыльного  корня, толкнул в плечо, направляя в воду.
- Заходи, - в озеро он ступил очень осторожно, словно нехотя, а я остался на берегу и, дождавшись, когда тот зайдет по пояс, скомандовал: - Стой.
Усевшись на траву, я принялся внимательно разглядывать своего пленника. Оборотень посмотрел на вложенный в руку корень, щадя развороченное плечо, медленно оглянулся ожидающее, словно спрашивая, что дальше-то?
Я ухмыльнулся:
- Что стоишь? Мойся, - отметив снова сверкнувшие желтизной глаза, я многозначительно поднял арбалет. - Не хочу нахватать насекомых.
Я знал, что всякие вши-блохи на нежити не живут. Но терпеть рядом с собой грязного, как черт, спутника мне не хотелось.
Молодой и почти не попорченный при поимке вывертыш. Сотни три золотых - оценив свой улов, прикинул я. Никак не меньше, хотя можно ещё и поторговаться. Остроухие - народ богатый, даже за живых гулей по золотому за штуку дают.
Оборотень осторожно плескался в воде, все поглядывая на черную стену леса. Я тихо свистнул и поднял арбалет, целя серебряный, с рожками-крючками, наконечник ему меж ключиц. Стрелу с таким наконечником не так-то просто вытащить. Вывертыш оскалился, но в лес больше не смотрел. Я немного успокоился, хоть и бдительности не терял. Мало ли, что может прийти в голову нежити. 
- Здравствуй, друже. - сипло просвистело за спиной.
Я обернулся и кивнул сидящему рядом существу.
В лучах лунного света он напоминал маленького, лет девяти-десяти, мальчика. Если бы не сероватая, с островками чешуи кожа, лягушачьи, перепончатые лапы с коготками на пальчиках, рыбьи холодные глаза и зубастая пасть от уха до уха.
Одет топлянник был только в набедренную повязку из серебристо-серой рыбьей кожи.
Я посмотрел на оборотня. Он неловко, одной рукой, пытался промыть слипшиеся сосульками волосы.
- Ну здравствуй, коли не шутишь. - я довольно уважительно склонил голову.
В уши мне настырно полез сипящий, булькающий шёпот. Он предлагал зайти в гости, выпить хмельного, отведать чудных блюд, в бане попариться, послушать песни прекрасных дев и, может быть, уснуть с одной из них на мягкой, словно пух, постели. Что захочется из этого или всего вместе. Или всего того, что пожелает душа моя. В общем, предлагал он все то, что захочется уставшему с дороги путнику.
Если бы у меня не было колдовского дара, то услышал и увидел бы прекрасную девушку, или любимую, или лучшего друга, или еще кого. А у озера, надо полагать, стоял бы дом с баней. Но во мне был Дар и потому я слышал и видел топлянника без чужой личины и без морока.
- Что-то не хочется мне в гости, - фыркнув, я покачал головой: - Мокро, холодно на дне. Да и жабр нет у меня.
Топлянник лихо отгрыз от куска, почти не жуя, проглотил. Я перевел взгляд на своего пленника.
- Вижу, угощение моё по вкусу пришлось. - Хозяин озера удивлённо булькнул.
- Видишь меня и не боишься? - я покачал головой и хитро улыбнулся. Серокожий мальчишка моргнул и подозрительно прочавкал: - Человече - ведьм, что ли?
Я просто кивнул. Топлянник расстроенно повел плечами, встопорщил маленький, полупрозрачный спинной плавник: 
- Твой, что ли, мертвец?
Ух и противный же у него голос! Так мог бы говорить утопленник или удавленник, хрипло, со  свистом проталкивая слова.
- Нежить, - поправил я и снова перевел взгляд на своего пленника, приподнял взведенный арбалет: - Как и ты.
Топлянник, с шумом пережевывая угощение, тоже устремил рыбий взгляд на плещущегося оборотня и ещё раз удивленно булькнул:
- Давно я ведьмов то не видел! Да еще и с мертвецами! - посмотрел на меня так, что по спине пробежала холодная волна мурашек и сипло протянул: - Кто вам хвосты поприщемлял, раз уже второй мимо моей воды проходит и нежить за собой тащит?
- Недавно тут был маг? – насторожился я.
Топлянник пожал узкими плечами:
- На убывающей луне останавливался какой-то, заклинания творил. Умылся, воды набрал да и ушел.
И с чего я насторожился? Нас, бродячих, не мало ходит, иногда пути пересекаются. Можно встретить знакомого, или того, с кем объединяет только принадлежность к Гильдии. Да и нежить ловлю не только я. Лухо-Одно-Ухо, светловолосый крепыш, прозванный так после стычки с оборотнем, этим зарабатывает на жизнь. И Ледко, что на десять выпусков старше меня, постоянно ходит к эльфам и обратно. И оба работают к северу от столицы. И вообще, многие могли пройти этой дорогой.
- Спасибо за угощение, человече.
- Да не за что, - ухмыльнулся я и махнул рукой: - Тут то, поди, голодно.
Мальчишка запихал в рот оставшееся мясо, легко поднялся на ноги:
- Не бойся моей воды, ведьм, не трону. Сам искупаться можешь и мертвеца своего притопить.
- Заманчивое предложение, - засмеялся я, не уточняя, какое именно.
Оборотень зарычал угрожающе, утробно. Еще на берег не выбрался, по пояс в воде стоял, но готов был броситься на водяную нежить. Смех один - с кем бы он сейчас справился?! Хотя, нет, справился бы. На берегу топлянник слабеет.
А топлянник в свою очередь сорвался с места, пробежал по мелководью и рыбкой сиганул в воду, без брызг уйдя на глубину. На середине озера снова плеснуло.
Вывертыш медленно и плавно выбрался на берег, отряхнулся по-звериному и замер. Я скривился, словно гнилой орех разжевал, и арбалетом поманил его к себе.
Он заворчал зверем но, еще раз глянув на арбалет, подчинился. 


***
В котелке бойко булькала каша, приправленная сушеными грибами и вяленым мясом. Я зачерпнул немного ложкой, попробовал и довольно кивнул самому себе - еще чуть-чуть, и будет готово.
Опустившись на подстилку из свежей хвои, в упор посмотрел на пойманную нежить. На этот раз руки я ему скрутил впереди.
Оборотень от холода мелко дрожал, сидя прямо на земле по другую сторону костра, и настороженно следил за каждым моим движением. Но заметив недовольство на моём лице, не опустил глаз, наоборот вперил шальной взгляд мне в лоб.
Отмывшись, он стал выглядеть еще бледнее. Умытое лицо ещё младше, чем показалось с первого взгляда. Было в нем что-то чуждое, хищное, звериная какая-то резкость. Всю левую руку, от самых ногтей, по пальцам, запястью, плечу и до мочки уха, обвивала замысловатая вязь татуировки – фигуры, руны, чудные узоры. Плечи покрылись гусиной кожей, а подсохшие патлы стали густой рыжей гривой волос. Да и сложен он оказался очень даже неплохо. Высокий, широкоплечий, только худющий, аж  кости торчат. На таком девки, наверное, так и виснут. Пока не узнают, что пригожий парень ночами чудовищем обращается.
Вел он себя совсем как зверь, периодически слизывая с плеча кровь.
Это ж как долго нужно не перекидываться, чтобы даже сквозь человеческую оболочку рвались наружу инстинкты?
Вообще, с этим видом нежити такое частенько бывает. Ночь, луны, голод и… Однажды перекинется и навсегда останется в зверином теле. От того ли, что не понимает или не помнит, как сменить облик, или же от того, что не хочет этого делать. Такие твари становились настоящей головной болью для всех. Прибившись к стае обычных волков, что огромная редкость, или в одиночку, они тиранили окрестные города и деревни, пока, наконец, не попадали в облаву.
В подобных забавах я участвовал несколько раз, в паре еще с одним колдуном, обычными охотниками и солдатами из гарнизона ближайшего землевладетеля. То еще удовольствие гнать такого быстрого, выносливого, хитрого и свирепого зверя.
Выродок в очередной раз по-звериному слизнул с плеча сочащуюся кровь.
Я поднялся, чтобы наломать и подбросить в костер заготовленного хвороста. Оборотень проследил за мной настороженным взглядом.
Мне показалось, что он даже удивлялся тому, что вместо лап - руки и ноги, а вместо теплой, густой шубы - уязвимая, тонкая кожа. Своей наготы он совершенно не стеснялся. Даже дрожать перестал, только светились яркие желтые глаза.
- Перестань! - одернул я, когда он вновь потянулся к плечу.
Рыжий связанными руками отвёл от лица волосы, сощурил глаза и, мерзко ухмыльнувшись, продолжил.
Я голой рукой снял с перекладины котелок, пристроил рядом. Пусть лучше в сторонке поостынет пока. А то опять подгорит.
- Ко мне подойди.
Рыжий посмотрел на меня дурными глазами, выскалился, но с места не сдвинулся. Уставился на свои руки, словно пытался найти в них смысл жизни.
Я только тяжело вздохнул. Не гордый, сам подойду.
Ухватил его намеренно за раненное плечо, прямо там, где желтели в ране осколки кости и одним рывком вздернул на ноги. По пальцам потекло липкое и горячее. Вывертыш заскрипел удлинившимися клыками, как-то неубедительно дернулся прочь. Мне его даже удержать удалось.
- Руки, - велел я и сцапал его за запястья, распутал узлы. - Смирно стой, не дури.
Кинжал с тихим шелестом покинул ножны. Перехватив вывертыша за запястье левой руки, я полоснул по ладони. Рыжий зашипел от боли.
Ненавижу это.
Стиснув в своей ладони бритвенно-острое лезвие кинжала, дернул, словно из ножен. Ладони стало больно, мокро и горячо.
Прямо в воздухе перед собой я чертил знаки клинком. Они, сначала медленно, а потом все быстрее, плыли  зловеще-багряными росчерками вокруг меня и замершего оборотня. Последний знак сорвался с кончика серебряного кинжала.
Я зашептал слова на древнем языке, призывая изначальную силу крови стать свидетелем и исполнителем специфического колдовства.
Вывертыш дернулся было прочь, но тут же замер. Только опасливо косился из стороны в сторону, пытаясь уследить взглядом за носящимися вокруг фрагментами заклинания.
Свирепые силы медленно свивались коконом, в воздухе повис тяжёлый запах железной окалины и крови, раскаленный воздух в кругу символов дрожал и плыл. Такие силы могли спалить на месте, оставив лишь пятно сажи. Это не средненькие заклинания, а древнее колдовство, каким пользовались выходцы из прежней гильдии во времена некромантов.
Жаль, что те времена прошли. Забылось многое, попало под запрет.
- Кровью живой и кровью мертвой, заклинаю, дай власть над тем, в ком кровь моя потечет. Взываю, к Силе Крови, свяжи эту нежизнь с моей жизнью, подчини моей воле!
Магия Крови требовала соблюдения некоторых ритуалов. Например, произнесения этой дурацкой, заключительной формулы.
Вогнав абсолютно чистый кинжал в ножны, я снова ухватил оборотня за руку, немного сжал кулак и тяжелые, темные капли упали на его раскрытую и вспоротую ладонь.
Спустя несколько мгновений в руке рыжего расцвел диковинный, кусачий цветок, сотканный из зловещего багрового света. Свились кольцами тонкие, словно нити, ростки. Потянулись к рассеченой ладони, проросли под кожу. Кровь, загадочно мерцая, медленно уходила назад в рану, стягивая за собой края.
Мою ладонь щипало так, будто соли сыпанули. А оборотню и вовсе было больно. Лицо его кривилось, из носа закапала кровь.
Цветок, полностью распустившись, поблек и лопнул мелкой кровавой взвесью. Следом рассыпались с тихим звоном кружащие в воздухе символы. По телу вывертыша прокатилась длинная судорога и он рухнул на одно колено.
Когда я взглянул на свою руку, на коже не осталось и царапины, даже порез на запястье исцелился, как не было.
Я пошатнулся. Магия крови силы жрет о-го-го сколько. Тянет её у всех участников ритуала. Оборотню тоже будет не сладко, он даром не владеет. А у меня этой самой силы и так мало оставалось. Дней пять-шесть невозможно будет создать ничего серьёзного, пока не восстановится потраченное. Все мы, колдуны и колдуньи, жадные до этой самой силы - копим, экономим и жалеем тратить.
-Убьешь меня - сам рядом подохнешь, - хрипло выдохнул я, усердно делая вид, что мне вовсе не тяжело, и добавил раздельно, для пущей ясности: - Убьешь меня - умрешь сам. Долго и мучительно. И только попробуй сбежать - верну, где бы ты ни был. И вот тогда не пожалею.
Мой пленник сидел, оперевшись здоровой рукой о землю и опустив голову.
- Понял меня? - глотнув из фляги, я опустился на бревно.
Оборотень тыльной стороной ладони утер все еще капающую из носа кровь и уставился на меня дурным, голодным взглядом. Я серьезно усомнился в том, что труд древнего ученого под названием "Существа мира сего" был уж таким бредовым.
Вот странно, ни одного человеческого слова, ни звука, так словно не просто позабыл человеческую речь, а вовсе говорить разучился. Даже не вскрикнул!
В заплечной сумке я нашел скрученные в рулон льняные полосы, а из одного из седельных мешков достал одежду на смену.
Снова силком подняв своего пленника на ноги, я скомандовал: 
- Руку подними и без глупостей.
Бинтовал я хоть и небрежно, но крепко. Оборотнево лицо кривилось, мерцали шальные от злости и боли глаза. Не вытерпев, он закусил нижнюю губу.
- Оденься. - закончив с повязкой, пихнул я ему одежду.
Он не спешил, смотрел то на меня, то на вещи в своих руках. Нет, оборотни - разумная нежить. Они прекрасно умеют притворяться обычными людьми, могут жить среди людей, долгое время не вызывая подозрений. Так же, как и обычный человек, вывертыш выпьет в трактире, съест человеческую пищу, заглянет в нужник и предастся плотским утехам. Хотя последнее обычно заканчивается растерзанным телом.
- Живо! - прикрикнул я. По рукам непроизвольно пробежали сполохи огня.
Одевался он неловко, но вполне правильно. Ну, в смысле, не пытался натянуть портки на руки а рубаху повязать на голову.
Мои старые и потрепанные суконные штаны он на себя натянул и теперь пытался, не потревожив плеча, втиснуться в рубаху. Слишком резко двинул правой рукой, и на повязке тут же проступило темное пятно. Повозившись еще немного, он, наконец, с шипением вдел правую руку в рукав, дальше дело у него пошло намного легче.
Одежда моя худому вывертышу была великовата, но мне было плевать, а у него не было никакого выбора.
- Сядь на место и ешь, если голоден, - кинул я ему ложку.
Он её неловко поймал и, где стоял, там и сел на землю. Ложку оборотень держал точно малое дитя, даже не пытаясь зачерпнуть из котелка, упустил черенок из словно бы деревянных, негнущихся пальцев.
Каши мне было не жалко. А то сдохет в дороге, не добравшись до эльфов.
Я достал кинжал, критически осмотрел, обтер оставшимся куском льняного бинта, задумчиво повертел в руках.
Мысли настойчиво возвращались к стае нежити.
Может статься, что этот оборотень очень ценен для Гильдии. Тогда мне за него если и получится что-то выручить, то очень немного.
Нет, ну откуда ему ещё тут взяться? Наверняка от той странной стаи и отбился. Может быть, не поделил чего со своими дружками-подружками, потому и прогнали. Или решил по соседним селениям пройтись, чтобы жертв себе по вкусу выбирать. Места тут глухие, магов днём с огнём не сыщешь. Вояк тоже мало. Из серебра у местных больше монеты. Охоться, сколько хочешь.
Поразительно, как вообще такая разношерстная стая умудрилась не перегрызться меж собой? Ну не уживается нежить ни с кем, даже с себе подобными. Только гули стаями живут. И то вечно друг другу то в плечо вцепятся, то в глотки, то уши рвут.
- Вот теперь мы поговорим. - привычно поглаживая пальцами рукоять кинжала, решил я. - Стая куда ушла?
Оборотень резко повернул голову, золотыми глазами уставившись в темноту леса.
- Так, давай еще раз. - я осторожно попробовал пальцем остроту кинжала. - Стая нежити. Откуда пришла? Куда делась?
Медленно потянулся даром, самыми кончиками пальцев коснулся ещё раскалённых нитей, созданных ритуалом. 
Несколько дней назад я ощутимо поистратился, усмиряя расплодившихся в реке русалок и обнаглевшего топлянника. И восстановиться в полной мере не успел. Так что сейчас с колдовством мне стоит быть осторожнее, а то растрачу последнее и, когда будет нужно, не смогу и мышь прибить.
Пленник болезненно вздрогнул, передернул плечами. Глянул на меня исподлобья, на полмига показав кончики острых клыков.
Я задумчиво почесал в затылке.
Может немой? Может языка не знает? А может смысла вопроса не понял? До этого понимал, что я ему велел, а потом вдруг перестал. Впрочем, его ответа я и не ожидал. 
 	- Сколько ты не перекидывался?
Вывертыш молчал.
- Когда ты был человеком? Ты помнишь, что был человеком?
Досадливо сплюнув в костер, я сокрушенно спросил:
- Ты вообще разговаривать умеешь? - снова молчание. - Язык проглотил?
Оборотень глухо, утробно заворчал и свел рыжие брови.
- С-сн... не-ег-г, - наконец выдавил из себя он.
Я не сразу понял, что это было за слово. Голос у него был под стать, низкий, немного рычащий.
Надо ж! Оказывается, не разучился говорить! Отвык или забыл, наверное.
- Больше полугода? - прикинув, изумился я и заключил: - Это много.
Он внимательно посмотрел на меня, по-звериному склонил голову на бок, рыжие волосы полностью скрыли половину лица. Я ждал, но на этот раз вывертыш не издал ни звука. Я подвел итог:
- Если ты когда-то и был разумной нежитью, то сейчас животные инстинкты начали брать верх над человечьими.
Ответа не последовало. Зверина бестолковая. Наверняка, и не понял, о чем я толкую.
Спрашивать, с какой дури он решил закусить именно мною, а не какой-нибудь пышнотелой, юной крестьянкой, я не стал. Но с крестьянкой у оборотня было бы намного больше шансов, чем с колдуном.
Ни одна хоть мало-мальски соображающая нежить не станет связываться с колдуном, если только не оголодает окончательно. Или если не загнать тварь в угол. Тогда биться будет, как крыса.
Учитель говорил, что, в прошлые времена даже тирразским некромантам, способным поднимать из могил нежить, собственные создания подчинялись не без труда. На это требовались особые ритуалы, много сил и, самое главное, особый дар и долгое обучение. Проще уж упокоить раз и навсегда.
Истреблять таких надо.
Ладно, этот, вроде смрный.
Немного подумав, я скрутил ему руки впереди. Срастется кость неправильно - упадет цена. Гильдия неприхотлива, а вот с придирчивыми остроухими спорить и торговаться не люблю.
Вот теперь вполне можно было немного расслабиться.
Отвесив оборотню напоследок звонкую оплеуху, я подбросил в огонь веток, проверил оружие. Меч под еловым настилом, арбалет у изголовья. Кинжал в ножнах и так очень редко покидал мой пояс. Выудил из сумки "Существа мира сего" и, наконец, уселся на еловой постели, раскрыл книгу.

***
Я...
Я - зверь, запертый в слабом человеческом теле. Или наоборот. Я - человек, вырвавшийся из тела чудовища. На самом деле не так. Я - и человек, и зверь. Оборотень.
Связно думать все ещё было трудно. Я едва мог припомнить кто я и как здесь оказался. Мысли путались, скакали, словно блохи. Человеческий разум мешался с животными инстинктами.
Я даже не понял, как оказался на земле в ставшем непривычным человечьем теле, теряя сознание от боли. Вот только что я был охотником и вдруг поменялся местами с жертвой. А теперь сидел у полыхающего костра и буравил волчьим взглядом человеческого колдуна, пытаясь понять, как так случилось. И почему теперь я чувствовал что-то, словно сковывающее мою волю, жгучими нитями опутывающее, стягивающее все внутри, ограничивая свободу. Хотелось передернуть лопатками, встряхнуться. Но это не помогало.
Я чувствовал, как наливаются жаром, ноют и, тихо похрустывая, медленно срастаются кости, переломанные лошадиными копытами. Три ребра слева и левое предплечье. Сожру скотину, как только будет случай.
От злости и ненависти в глазах темнело. Хотелось мстить. И за плечо, и за тварь, и за скотину блохастую, и за колдовской ритуал, и за все остальное. За все сразу. 
Я осторожно подёргал связанными руками. В ответ плечо пронзило болью так, что пришлось затаить дыхание, скрипнув зубами. Переждал, дёрнул сильнее, но веревки не поддались и на полногтя. Только оставленная колдовством рана снова заставила заскрипеть зубами и почувствовать металлический запах собственной крови.
"Бежать!", - единственная четкая и дельная мысль из всех, что бились в голове.
Ну, ещё и голод. Запах человека дурманил голову, почти заставляя забывать об опасности. Не знаю, что меня все же останавливало. Но своим предчувствиям я доверял.
Мужчина-колдун, не обращая на меня внимания, читал. Но едва мне стоило шевельнуться, он отрывался от своего занятия и клал ладонь на рукоять серебряного кинжала. Я скалился в ответ. 
Не приближайся! Буду биться до конца!
Охотника это не особо пугало. В какой-то момент он шепнул несколько непонятных слов, что-то словно сжал в кулаке. Я задохнулся. Внутри все болезненно оборвалось, в голове словно ощетинился ёж. После этого я старался не делать резких движений.
Нужно бежать! При первой возможности! Как только человек уснёт.
Перед глазами метались яркие в ночи языки пламени. Слышались крики и звон оружия.
Я мотнул головой, пытаясь разогнать эту мешанину из мыслей, чувств, инстинктов и воспоминаний. Любое движение рукой или поворот головы отдавались болью в разорванном плече. Почему не заживает? Почему не останавливается кровь?
Я так и сидел, пытаясь разобраться в себе, понять, почему напал на колдуна. Кажется, раньше я за версту обходил людей имеющих при себе столько серебра, пахнущих травами и чем-то едким и опасным. Тех, в ком чувствовал непонятную мне силу. Я смутно припоминал то, что случилось со мной, медленно всплывали в памяти знакомые лица, обрывки разговоров, какие-то события.
От человеческих мыслей меня отвлёк запах.
Волки. Целая стая. Вожак, тоже почуяв меня, повел своих сородичей в другую сторону.
Они никогда не рисковали. Ни волки, ни другое лесное зверьё, старались не встречаться с такими, как я. Мелкое зверьё пряталось по норам. Те, кто крупнее - хищники уступали дорогу, остальные бежали без оглядки.
Костер медленно прогорал. А я, прикрыв глаза и положившись на слух и нюх, ждал. Ждать я умел. Любой хищник, любой зверь умеет ждать.
Наконец, человек уснул.
Я осторожно поднялся на ноги. С сомнением посмотрел на рукоять меча, что торчала из-под еловых лап, на покоящийся рядом арбалет... Нет.
Крадучись, я пошел прочь. Потом побежал.
Избавиться от веревок, перекинуться и рвануть прочь со всех лап!
Но пока я бежал человеком, со связанными руками. От движений плечо пульсировало болью и горело огнём. Не успевшие надёжно срастись кости ныли. Во рту пересохло, пожалованная мне рубаха промокла от пота. У крохотной речушки я позволил себе остановиться. Упал на колени, склонившись к воде, напился.
Замер. Прислушался, потянул носом ароматный ночной воздух. Только лес шумит. Лес и его обитатели. Не до вас мне сейчас.
Осмотрел верёвочные узлы. Рванул зубами. Поддавались с трудом. Непростые верёвки. Оглядевшись, я приметил острый осколок камня. Держать камень неловкими пальцами было трудно, он то и дело выворачивался из рук, вместо веревок карябал и без того ободранные запястья. Я то пилил веревки, то принимался грызть. Когда остались последние неподатливые волокна, помог себе зубами, рванул руки в стороны.
Измочаленные путы упали на землю. 
Плечо диким зверем грызла боль, хлюпала кровь. Я чувствовал, как шевелятся внутри осколки кости. Досадливо заворчал, потёр изодранные запястья.
Нет, не перекинусь. Придется так идти.
А лучше бежать.
И я бежал. Бежал, прижимая к груди ставшую непослушной, правую руку.
Перепрыгивал поваленные стволы, пригибался, проскакивая под низкими ветвями, огибал особо разросшиеся кусты. Дважды я останавливался у ручьев, чтобы напиться. В темноте и спешке угодил ногой в заячью нору, почувствовал укус, отскочил на шаг и машинально поймал отчаянно верещащего, упитанного зверька, впился клыками. Это поможет. Уж переломанные ребра точно срастутся. Хорошо бы человеческую плоть, но и звериная сгодится. Главное, живая. Жаль, нет времени на полноценную охоту.
Рассвет застал меня на небольшой лесной полянке. Я на ходу догрызал добычу. Отбросил в сторону обглоданную кость, услышав журчание воды, огляделся в поисках ручья. Вода блеснула в первых солнечных лучах. Ручей, выбираясь из-под древесных корней, пересекал по краю поляну и снова терялся среди деревьев. Я напился, неловко зачерпывая воду ладонями, умыл лицо.
Пора.
Но стоило мне подняться, как натянулись жгучие нити. Внутренности скрутило узлами. Лес, небо, трава, ручей - все закружилось в бешеном хороводе. К горлу подкатил тошнотворный комок, по голове словно обухом топора ударили. Я привалился к дереву, впился когтями, иначе бы на ногах не устоял. Медленно поднял руку, утер капающую из носа кровь. В глазах все поплыло, мысли размело в стороны, и теперь они еле двигались, словно в густом меду. Я не помнил, куда бежал до этого, но знал, куда мне надо. Словно в бреду, отлепился от своей опоры и пошел, покачиваясь, как пьяный.
Солнце пекло. В ногах путались высокие травы и бугрящиеся корни. Ветви, словно живые, хватали за одежду, цепляли волосы, хлестали по лицу. Я шел, спотыкаясь. Почти бежал то по звериной тропе, то напрямик через кусты, сам не понимая куда, зачем и не разбирая дороги. 
В горле давно пересохло, но я, почему-то, не останавливаясь спешил вперёд. Попробовал свернуть, но сознание почти померкло. Под каким-то кустом меня вывернуло наизнанку горькой желчью. Разум окончательно помутился.
Сам не понимая как, я оказался на дороге, стиснутой с боков лесом.
Солнце клонилось к закату.
А потом над собой я увидел колдуна. Глаза темные, почти черные и взгляд пустой, колючий.

***

Утро было ярким и свежим. В бездонном голубом небе ярко сияло солнце, заставляя росу сиять, словно россыпь бриллиантов. Безмятежная озерная гладь отражала макушки лиственниц, небо и курящуюся по берегам легкую дымку. Лес нежился под ласковым утренним солнышком и уже ждал осень. Готовился терять листву, мокнуть под унылыми холодными дождями, провожать в теплые края птиц, засыпать до весны.
Когда я проснулся, оборотня нигде не было. Только кобыла, привязанная на длинном поводу к крепкой ветке, спокойно дремала чуть поодаль от стоянки. Оружие и поклажа остались нетронутыми. Оборотень сбежал налегке.
Я грязно выругался. Но, кроме вороной, услышать меня было некому. 
Ну, честно, не думал я вчера, что вывертыш осмелится бежать. На что он расчитывал? Что раз сбежал, то отпущу его на все четыре стороны?
Так что придется резать руку до крови и звать тварь колдовством.
Делать мне этого не хотелось. Так и не восстановив силы, снова тратить придется. Так что сначала я позволил себе умыться и угостить кобылу последним вялым яблоком, нашедшимся в сумках.
Хватит тянуть гуля за хвост!
Я достал кинжал, примерился и полоснул себя по предплечью. Вычертил в воздухе перед собой раз и навсегда врезавшийся в память символ.
Слова призыва на древнетирразском языке сами сорвались с губ. Горящий багрянцем знак развеялся легкой, красноватой дымкой.
Я закрыл глаза, устало сел на бревно и стиснул ладонями виски. Голова гудела, словно храмовый колокол.
Как далеко может уйти раненный человек за ночь? По лесу, если будет быстро бежать всю ночь, то может лиг на двадцать, никак не больше.  Ну, или на десять-пятнадцать, если будет давать себе отдых. Как далеко может уйти волк-оборотень за ночь? От пятидесяти до ста с лишним лиг точно. Но мой товар ранен магией и едва ли смог перекинуться. В любом случае, он все равно придёт ко мне.
Я заново разжег огонь, позавтракал оставшейся с ужина кашей, добавив к трапезе ломоть хлеба и копченую грудинку. Не торопясь отмыл котелок, покормил лошадь и снова устроился у костра.
Уж слишком сильно болела голова.
Заварил себе питьё из ароматных лесных трав, что носил с собой как раз для таких случаев.
Оранжевое пламя плясало на дровах, иногда выбрасывая к небу стайки ярких искр. Прозрачный дымок плыл в воздухе.
В дорогу я собрался, дождавшись, когда уймется головная боль.
Солнце, набравшись за ночь сил, торопливо поднялось над макушками деревьев и начало ощутимо припекать.
Я покачивался в седле, со скукой изучая проплывающие мимо пейзажи и высматривая оборотня. Часы тянулись бесконечно, солнце словно зацепилось краем в зените и никак не могло повернуть к вечеру.
Всё, клянусь Бездной, к дару дня три не прикоснусь! Придется с оборотнем справляться своими силами.
Из-за пня выглянул лесной дух. Маленький, взрослому по колено, худенький, ручки-ножки как веточки. Рожица напоминала мышиную. Одет он был во что-то невообразимое, сотканное из мха, паутины, листьев, перьев и шерсти, на голове криво сидела шляпа из мухомора.
Эти любят водить людей за нос, заманить в чащу и бросить. Такой мелкотой я и не интересовался никогда. Даже лошадь не стал придерживать, только пальцем погрозил. Лесовик моргнул мышиными глазками и помахал мне лапкой. Пакостить не пытался, только смотрел вслед.
Время, наконец, сдвинулось с мертвой точки.
Сощурившись, я подставил лицо теплым лучам вечернего солнца и лениво размышлял о вечном. Впрочем, не забывал поглядывать по сторонам и прислушиваться.
Я уже давно не люблю приключения. Несмотря на то, что зарабатываю колдовством, отловом и умерщвлением нежити. Склонность к опасным авантюрам всегда проходит с возрастом. В последние годы меня все чаще посещает предательская мысль об оседлой жизни где-нибудь в теплых краях, рядом с морем. Все больше хочется спокойной работы деревенского колдуна, а никак не опасных охот за упырями, гулями, мертвяками, василисками, оборотнями и прочей пакостью. К моему несчастью, за это занятие хорошо платят, а ничего другого я не умею делать так же хорошо.
За многие годы практики мне порядком уже надоело неделями кого-то искать, выслеживать, караулить по жальникам, болотам, лесам и загаженным городским подворотням. Но упускать шанс хорошенько подзаработать я ну никак не собирался.
А еще за годы странствий я понял, что ночевать гораздо лучше за крепкими стенами, на худой конец, чужого дома, чем в лесу под открытым небом.
И именно эту ночь я собирался провести под крышей, в тепле, сухости и уюте. По моим расчетам, и если не подводит память, ещё до сумерек, свернув с дороги на неприметную тропку, я должен был набрести на лесной дом старого друга.
День неумолимо клонился к закату. Кобыла ступала все медленней. И я уже опасался того, что память меня подвела.
Неужели опять придется ночевать под открытым небом?
Странно, мне казалось, что жилище друга должно быть где-то здесь. Я уже миновал пару тропок убегающих в сторону от дороги, но нужным знаком они были не отмечены. Жильем и не пахло.
Может ни травника, ни его дома больше нет в этих местах? Мало ли, что могло случиться за те почти полтора десятка лет, что мы не виделись?
Я забеспокоился.
Всегда неприятно узнавать, что еще кого-то из старых друзей Всеблагие призвали или Бездна сожрала.
Подорожный камень я заметил случайно. За прошедшие годы он на ладонь ушел в землю, наполовину спрятался за пушистым папоротником, зарос мхом так, что знак зельевара на его боку стал еле виден. Дорожка, убегающая в сторону, была нахоженная.
Фух!
Я не заметил, откуда появился оборотень. Вот только что дорога была пуста, лишь подорожный камень возвышался, замшелым серым перстом указывая путь к жилищу травника. Стоило только на несколько секунд глаза отвести - вот он, рыжий молодой парень, понурив голову, сидит на корточках в тени нависших над дорогой осин. Пут на нем не было.
Я резко дернул на себя узду, сдерживая кобылу, спрыгнул с седла, нашел в сумке моток веревки и, накинув ремни повода на сук, пошел к вернувшемуся оборотню.
Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. Волосы всклокочены, рубаха по рукаву и вороту кровью испачкана, глубоко разодранные и наполовину уже зажившие запястья, взгляд дурной и бессмысленный, как у младенца.
Уж что-что, а дурь я всегда умел хорошо выбивать!
Коротко размахнувшись, я ударил его кулаком по рыжей макушке. Оборотень дернулся, часто-часто заморгал, словно только что проснулся, и, плюхнувшись на землю, так на заду и пополз от меня, пока не уперся спиной в камень.
Вот ведь, тварь безмозглая! Куда бы ты делся от меня?
Шепнул несколько слов заклинания, потянулся даром к подчиняющим нитям. Дёрнул на себя. Рыжий, придушенно вскрикнув, согнулся пополам.
Я был очень зол на этого, обычного с виду, парня. Бить его мне больше не хотелось, хоть и пообещал, что не пожалею. Но с досады я все же двинул ему в челюсть, добавив окованным сапогом под ребра:
- Ну что, набегался, погань?
Оборотень хрипло выдохнул, осторожно выпрямляясь. И опять промолчал, только по лицу мимолетная тень пробежала, да в глазах злобы был целый океан.
Ухватив парня за ворот жалобно затрещавшей рубахи, я поднял его на ноги и, толкнув на указательный камень, мстительно потуже стянул руки за спиной веревкой. Накручивая веревочные петли, я бормотал простенькое заклинание, которое колдуны частенько накладывают на собачьи поводки, конские сбруи или любые другие путы, чтобы те ненароком не порвались.
- Вперед ступай, - буркнул я, толкнув ошалевшего оборотня к дороге.
Я сел в седло и, раздраженно дернув поводья, направил кобылу по тропе.
Магия крови ещё какое-то время будет дурманить оборотня, приказывать оставаться рядом со мной, потом рассеется. 
Вороная без понукания прибавила шаг, предчувствуя отдых.
Наконец, тропинка круто вильнула влево, затем вправо, выскочила на живописную поляну, поднырнула под калитку в невысоком плетне - только чтобы домашняя живность не разбрелась.
Стоящий на пеньках сруб от старости посерел, но казался крепким. Дранку на крыше не так давно подновляли, да и одна из ступенек крыльца вызывающе желтела свежим спилом. А вот сарай совсем покосился.
По двору бродила четверка кур - три белые и одна рябая, с невысокого плетня за ними зорко следил черный петух, по эту сторону тына, привязанная к вбитому в землю колышку, смело расхаживала белая коза. На изогнутом роге болтался порядком потрепанный мешочек.
Вот и все хозяйство.
Я натянул поводья, спрыгнул с седла и перехватил кобылу под уздцы. Оборотень фыркнул раз, другой, злобно глянул на козу. Вывернув шею, он тщетно пытался потереть нос хоть плечом. Ни меня, ни лошадь никакие запахи не смущали. Стало понятно - мешочек на козьем роге висит непростой и не случайно.
Я открыл покосившуюся калитку, втолкнул во двор своего пленника, следом за собой завел кобылу, привязал к столбику плетня и огляделся.
Как раз вовремя, чтобы заметить, как хищно пригнувшись, оборотень уставился на шныряющих поблизости кур, подобрался. Глупые пернатые оборотня словно и вовсе не боялись, подозрительно косились так и эдак поворачивая головы, но опасности для себя не видели. Не хватало еще оправдываться перед хозяином за сожранную птицу
- Не сметь! - потянув за подчиняющие нити, рявкнул я так, что даже несушки, заполошно хлопая крыльями, разбежались кто куда.
Рыжий запнулся, побледнел и, упав на одно колено, хватанул ртом воздух. Сев прямо на землю, оборотень отдышался, опустил плечи, признавая моё право приказывать.
Будь хозяин дома - давно бы вышел посмотреть, кто шумит во дворе. Но я, на всякий случай, взбежал по скрипучей лестнице и, коротко постучавшись, толкнул плечом дубовую створку. Дверь, ожидаемо, не поддалась.
Запропаститься травник мог куда угодно, например, за травами, за водой, в село... Но судя по тому, что куры разгуливают по двору, а коза так и вообще за забором, вернуться он планировал еще затемно.
Усевшись на натужно скрипнувшие доски ступеней, я принялся рассеянно размышлять.
По хорошему, до того, как счастливый случай подбросил мне прямо в руки ценный для эльфов товар, я шел с северо-запада в Золотую столицу на Южном побережье - Элест`кайан. В столице я появляюсь редко и задерживаюсь ненадолго. В основном, если нужно встретиться с кем-то из магистров, старых учителей, друзей или купить что-то у мастеров Гильдии Магов.
Письмо на плотной бумаге с личной печатью делла Коста нашло меня в Северной Башне. Там я провел месяц, помогая экзаменовать переходящих на следующую ступень обучения магии. Старик Гаро скоропостижно схоронил своего старшего брата, который стоял во главе башни. А младшему из братьев оказалось не под силу управиться с тремя десятками детей.
Давний друг и учитель просил меня как можно скорее закончить свои дела и, не привлекая к себе лишнего внимания, найти его в столице. Ничего конкретного и плохого в письме не было, но каждое слово, вплоть до подписи "Фалько Делла Коста", говорило о том, что старик был взволнован. Руны клонились то в одну, то в другую сторону, перо в двух местах прорвало бумагу. В конце оказался постскриптум: "Поторопись, ученик" и неряшливая клякса. 
Мне было понятно, кто именно напел учителю о том, где я уже четыре недели кряду морозил зад.
В те края я забирался от силы трижды за всю жизнь, предпочитая работать к западу от столицы. Гаро просил о помощи свою ближайшую соседку, Алию Степной Цветок. Надо сказать, что дамочка была еще старше самого Гаро, отошла от обучения юных лоботрясов целительству в столичной школе и уже лет двадцать спокойно нянчила внуков а потом и правнуков в небольшом городке у подножия Низких гор. На досуге Степной Цветок иногда занималась исцелением особо страждущих, гоняла по окрестностям мелких вредителей, да приторговывала приворотными зельями.
Я вместе с торговым караваном прошел торной дорогой через перевал Спящей кошки, оказавшись в северо-западной части предгорий. Торговцы тканями двинулись дальше, в Кьётр, славящийся своими белошвейками. Я же потратил несколько часов, чтобы пешком добраться до тихого, спокойного Догра и уже собирался несколько дней отдохнуть. Хорошая комната на постоялом дворе, прекрасные виды, чистая река, берущая начало в горах. Вкусная еда, прекрасное вино...
Вот тут-то на пороге и появилась старая карга, уперла тонкие руки в бока и, забыв поздороваться, хорошо поставленным учительским голосом заявила:
- Бернхард Шульц, для тебя есть задание.
- Доброго дня, Мастер, - немного ошалев от такого напора, пожелал я.
- Завтра же отправишься в Северную Башню, - распорядилась Алия.
Надо сказать, Магистр и по сей день сохранила легкую походку, прямой стан, горделивый разворот головы. Седые волосы она, как и раньше, сплетала во множество тонких косичек. Медного оттенка скуластое лицо покрывала частая сеточка морщинок, раскосые карие глаза казались зорче орлиных, а губы алели аккуратно нанесенной краской.
- Мне в другую сторону, - осторожно возразил я, судорожно соображая, как отделаться от напористой ведьмы.
Но Алия отмела в сторону все мои возражения и была очень убедительна. Так что я сдался.
Наутро во дворе стояла вороная кобыла в полной сбруе. Хозяин постоялого двора передал записку, в которой было всего два предложения, написанных знакомым, мелким, словно бисер, почерком.
За счет Гильдии. Тебя ждут в Северной Башне.
Все пути отступления оказались перекрыты. Пришлось ехать. Так я и оказался в северных краях, откуда до южной столицы теперь добирался через всю империю.
Кстати, нужно еще придумать, как не упустить оборотня из рук, когда буду в Элест`кайан.
Скрипнула калитка, и я увидел протискивающийся в узкий проем огромный берестяной короб, увенчанный роскошной шапкой из разнотравья. Короб, наконец, ввалился во двор.
- Здравствуй, Малыш-Инакен! - улыбнулся я.
Из-за короба выглянул невысокий, потрясающе худой человек в легком костюме охотника, сидевшем на нем, как мешок на палке. Загорелое до черноты лицо украшала аккуратная соломенная бородка, длинные волосы, того же соломенного цвета, были сплетены в косу, спрятанную под куртку, чтобы не цепляться за каждую ветку в лесу. Светло-зеленые, чуть близорукие глаза окружали тонкие морщинки.
- Бернхард! Старый ты хрен! - заорал травник, осторожно сгружая короб на землю и бросаясь обнимать меня: - Я уж думал, тебя какая тварь наконец-то сожрала!
Я с хрустом обнял старого друга. Инакен застучал по моим плечам костлявыми кулаками.
- Ты совсем не изменился за эти годы! - отстранившись, вгляделся я в лицо друга.
Инакен ловко вывернулся из моих объятий:
- А ты постарел! Где же твоя роскошная копна смоляных кудрей? - я смущенно почесал коротко стриженый затылок. - Ясно, поседела, облезла и выпала. Смотрю, ты взял ученика? Как его зовут?
Травник заинтересованно уставился на оборотня, что с отстраненным лицом подпирал спиной стену сарая, стараясь не смотреть ни на кур, ни на козу, ни на меня с Инакеном. Я фыркнул:
- Это не ученик. Это нежить, - травник сощурил близорукие глаза. - Совсем ослеп к старости? Связанный же! Оборотень это.
Слух у вывертыша, как и у любого оборотня, был отменный. Рыжий медленно поднял голову, сверкнул глазами и улыбнулся, обнажив не помещающиеся во рту клыки.
Инакен кашлянул:
- А так с первого взгляда и не подумаешь... - пробормотал друг и забеспокоился: - Эм, а он точно? Того? То есть, он же опасен!
- Я присмотрю, - медленно произнес я, свирепо глядя на оборотня. - Не волнуйся. Ты же знаешь, у меня есть свой подход к нежити.
- Это да, - протянул мой друг и спохватился: - Ой! Да что ж я гостей во дворе держу? Возьми мою корзину, Берн.
Травник огромным богомолом взбежал по лестнице и, поковырявшись в скважине грубым ключом, распахнул дверь. Я одной рукой подхватил плетеную котомку, второй свои сумки и кивнул, отправляя нежить вперед.
Внутри дом травника был все ещё точно таким, как я помнил. Достаточно просторное помещение с полностью увешанным пучками трав потолком, беленой печью и крохотной комнаткой за ней. Стол, скамьи, полки с горшочками-мешочками-скляночками, какие-то приспособления для выпарки и перегонки...
Запах трав был настолько ядреным, что у меня засвербело в носу, а рыжий даже чихнул и заворчал по-звериному. Я пихнул его оттопыренным локтем в бок, чтобы заткнулся.
- Будьте здоровы, молодой человек!
Инакен уже скакал между печью, коробами, ледником и полками, выставляя и выкладывая на стол нехитрую снедь. Надо сказать, что ледник в жилище травника был устроен неплохим колдуном, и холод в деревянном ящике сохранялся, должно быть, даже в самый безжалостный зной.
- Кто это тебе так удружил? - кивнул я на хитрый ледник. - Кто-то из общих  друзей?
Инакен захлопнул тяжелую крышку.
- Да уж третий год, как Тиам с ученицей заходил. Талантливая, надо сказать, девочка! Это её работа, - травник поскреб макушку. - Хоть и попортил её красоту первый упырь. Надеюсь, с тех пор поумнела.
Я плюхнул в угол мешки, развернул своего пленника за плечо и распутал веревку, стягивающую руки. Оборотень тут же со вкусом потянулся, я понятным жестом указал ему на опорный столб. Парень зло сощурил глаза и оскалил клыки. Я скороговоркой шепнул заклинание, шевельнул пальцами.
Оборотень, изменившись в лице, поостыл, нехотя прислонился спиной к гладкому сосновому столбу. Я завел его руки за спину и заново навязал укрепленных колдовством узлов. Вывертыш дернулся, проверяя на крепость свои путы, и сполз на пол, скрестив под собой ноги.
- И тихо сиди, - пригрозил я.
В носу назойливо засвербело, и я пошел открывать нараспашку оба окна, иначе можно было задохнуться. И как травник здесь живет? Или принюхался уже?
Инакен со стуком поставил на стол бутыль мутно-зеленой жидкости, явно напоминающей крепкую полынную настойку, посмотрел сначала на меня, потом на оборотня и растерянно улыбнулся:
- Да пусть бы за столом сидел! Пока не кусает - не мешает.
Всегда он был таким беспечным. Вот и сейчас друг ведет себя так, словно я действительно пришел с учеником, а не со злобной неживой тварью.
- Нечего, - строго оборвал я. - Пусть там сидит. Черт побери, Ин, мы так давно не виделись, что мне даже рассказать нечего.
Инакен засмеялся и налил в две чашки своей настойки:
- Голова седая, а рассказать нечего? Как Ширана? Вы все еще вместе?
- Нет, Малыш, - покачал я головой. - Давно уж разошлись в разные стороны. Она не смогла смириться с моими путешествиями, а сама вовсе перестала покидать столицу.
Вспоминать было грустно. И только. Давно уж отболело, не вернуть ничего.
- А  этого ты где поймал? - быстро сменил тему старый друг.
Ничего не скрывая, я рассказал все, начиная со сгинувших Мышек. Инакен хмурился.
- Так что ты, друг мой, в своей глуши будь осторожнее, - заключил я. - Одиночке не спастись. А то и вовсе, в город уезжай. Ну, хоть до тех пор, пока Гильдия не разберется.
Друг только отмахнулся. Я знал, что никуда он не двинется, не бросит свои драгоценные травы и зелья.
Мы еще долго сидели. Малыш, как это и бывало обычно, быстро захмелел и мы, как два старых дурака, принялись вспоминать школьные годы, веселые гулянки и первые самостоятельные практики.
Той ночью я мало спал, вскидываясь на каждый звук, на малейший шорох. В темноте мерцали расплавленным золотом оборотневы глаза. Поняв, что под этим пристальным взглядом точно не уснуть, я спрыгнул с печи, на которой коротал ночь, наградил рыжего душевной затрещиной и велел не сверкать зенками. Вывертыш резко выдохнул, шмыгнул носом, но и только. 
Честно говоря, я серьезно опасался того, что оборотень, привязанный к опорному столбу, попытается избавиться от пут, прикончить меня с травником и сбежать.
Но утром я увидел, что парень спит, уронив голову на грудь и склонившись вперед, насколько позволяли связанные за столбом руки.
Так что, несмотря на мои опасения, ночь прошла спокойно. Жилище зельевара я покинул через час после рассвета.
На прощание, вместо пирожков, Инакен напихал мне всяких редких, нужных трав, вытяжек, порошков, настоек и зелий. Друг отдал бы и больше, да я не унес бы.
Мне хотелось остаться еще на пару дней, но следовало поторопиться. В Золотой столице ждал Мастер Фалько. Да и не хотелось смущать старого друга присутствием нежити.
Пришлось отправляться в путь.



***
Я подергал связанными руками. Заговоренные ремни держали крепко, впивались в кожу, даже на волос не растягиваясь. Не порвешь. 
Рассеченная недавно бровь, заживая, нестерпимо зудела. Не сдержался, рявкнул на колдуна, попытался полоснуть клыками. Охотник отмахнулся ножнами, даже меча не обнажив. Хорошо хоть, они серебром не украшены. А в следующий миг внутри что-то болезненно оборвалось, да так что и не вздохнуть.
Бугрилась коричневая, нагретая за день сосновая кора под спиной, липла душистая смола. Солнце уже скрылось за соснами, облив всё вокруг угасающим, тёплым сиянием. Зубчатая кромка леса казалась нарисованной углём.
Ещё пить хотелось. Очень.
Да только колдуну-то что? Скрутил мне затекшие руки за сосновым стволом, даже размять не дал, и принялся своими делами заниматься. Обустроил ночлег, насобирал хвороста, развёл костёр и подвесил котелок. Искупал в речке кобылу да сам вымылся. Развесил на кустах выполосканную рубаху. Принялся сыпать в кипящую воду крупу, сушёные овощи, вяленое мясо. Помешивал в своём котелке.
Всё это время я маялся от жажды, пытался усесться удобнее, чтобы к рукам вернулась хоть какая-то чувствительность, чтобы не отзывалось болью плечо. В очередной раз поерзав и дернув руками, я замер. Сглотнул вязкую слюну, провёл языком по пересохшим губам. Пить хотелось всё сильнее.
Но я не просил. 
Ещё не хватало просить! Да и не даст охотник, что проси, что нет. Какое ему дело до нежити? Всё одно, убьёт. Вон серебра при нём сколько. Или и вовсе наколдует чего.
Непонятно, чего ради не убил сразу? За какой нуждой и куда тащит? Да только нюхом чую, не сбегу - конец мне.
Ух и попал я в неприятности! Бежать надо. Уносить лапы, пока они да голова на месте.
Мужчина принялся за еду. 
Я завозился, поджал под себя ногу, пытаясь удобнее устроиться на жёсткой, вздыбившейся корнями земле. Почувствовал на себе взгляд, поднял голову и оскалился в ответ.
Днём ещё терпимо было, не думалось как-то ни о чем, как во сне. Знай только, поспевай за верховым! А теперь ещё и голод начал поднимать голову. Что мне тот заяц? Полдюжины таких надо, чтобы раненому голод унять. Да и то, не на зверьё бы мне охотиться!.. Одними зайцами-то досыта не наесться. Скоро примется нутро диким зверем грызть, обжигать огнем. Человеческий запах будет дурманить разум, заставляя шуметь в голове, путаться мыслями, сглатывать голодную слюну.
Ладно, до этого ещё есть время. А пока оно есть - бежать надо.
На лицо упала тень.
Колдун молча, сверху вниз смотрел на меня. Зло, с отвращением, словно на гниющий труп. В руке взведенный арбалет со стрелкой серебряной. Затем шагнул в сторону и принялся развязывать ременные узлы, что-то нашептывая на незнакомом языке.
- Учинишь чего - спалю на месте до головешек, - пригрозил он за моей спиной. - Без глупостей, нежить.
Ремни ослабли, и я тут же выпутал из петель руки.
Первым делом поскреб когтями немилосердно зудящую бровь и принялся растирать одеревеневшие запястья. Непослушные руки ломило и кололо сотнями крохотных иголочек. До хруста потянулся, расправив плечи и выгнув спину.
Убить не убьёт. Без причины точно. Иначе уже сразу бы упокоил, а не тащил бы за собой связанного оборотня. Для чего-то я ему живой нужен.
А мне это только на руку.
- К костру иди, рубаху снимай.
Потирая запястья, я пока послушался. С меня не убудет, а колдун, глядишь, расслабится, решит, что подлости ждать не стоит.
Охотник вытянул из поясных ножен кинжал.
Я ощерился, пригнулся к земле, выпустив когти.
Как баран на заклание стоять не буду! С собой заберу! 
Руки мужчины охватило огнём. Яркие оранжево-алые языки пламени пробежали от кончиков пальцев к плечам и погасли. Я охнул от внезапной боли, в нос словно спицу раскалённую вогнали. Воспользовавшись моментом, колдун ухватил здоровенной ручищей за раненое плечо.
- Смирно стой, - спокойно одернул он, подрезая льняные перевязки: - Не дергайся, хуже будет. 
Кровь ещё сочилась, но движениям почти ничего не мешало. Все колкие обломки кости встали на место и теперь стремительно срастались.
Колдун посмотрел, хмыкнул и снова перевязал туго, так, что и рука с трудом поднималась.
Видать, сегодня меня убивать не будут.
Мужчина держал арбалет да терпеливо наблюдал, пока я топтался на месте, растирал запястья, сжимал и разжимал занемевшие пальцы в кулаки да скупо поводил плечами.
Я настороженно ждал, внимательно наблюдая за охотником.
- Руки размял? - я промолчал, даже клыков не показал.
Сделав очередной шаг, я запнулся, опустил взгляд.
Крепкая, толстая и тяжёлая палка. Дубина целая.
Действовать нужно быстро, пока охотник не успел пробудить своё колдовство. Секунда-две у меня будет.
- Ну? - поторопил мужчина: - Чего молчишь? Руки отошли? - хмуро глянул  на меня колдун. - Воды дам и садись ка ты к своему дереву. Хорошего понемножку.
В поисках меха с водой, мужчина лишь на миг отвёл от меня взгляд.
Терять мне было уже нечего.
Пальцы сомкнулись на дубье, в ладонь легла как родная. Охотник рванул пусковой крючок.
Я дёрнулся в сторону и, каким-то чудом, серебряная смерть прошла мимо, лишь оцарапав щеку.
Я коротко замахнулся.
В тёмных глазах колдуна полыхнула злость, на кончиках пальцев уже заплясали искры и зарождающиеся язычки свирепого пламени.

***
По гладкому мрамору пола блуждали кружевные серебристые тени. Легкий морской бриз играл в саду, шкодливо скользил в пронизанных лунным светом кронах огромных, старых каштанов и лип. Он, невесомо задевая прозрачные занавеси, залетал в распахнутое окно, принося острый запах соли, водорослей и раскалённых за день камней мостовых.
Элест'кайан уже давно спал.
Вообще, столица никогда не засыпает полностью так, как засыпают маленькие города и деревни. В большом городе всегда копошится жизнь.
Кутят беспечные богачи, законы и правила для которых не писаны. Есть те, кто поздно ложится и начинает свой день задолго до рассвета - многочисленные ремесленники, пекари, водовозы, уборщики, дельцы и купцы, золотари, фонарщики и другие работяги...
Или же те, кто и вовсе работают и днем, и ночью. Недопустимо промедление для гильдии гонцов, ведь их новости могут стать никому не нужны уже через час. Ночные Хозяева улиц - воры и убийцы, продажные женщины. А еще стража, которая неусыпно стережет покой горожан и незаметные, тихие люди из тайной службы, которые, как пастухи, присматривают за всеми и вся.
Не в силах заставить себя уснуть, Ширана ворочалась с боку на бок, тревожно вглядывалась в ночные тени, вслушивалась в далекие звуки и молилась Всеблагим, чтобы они уняли одолевавшую тревогу. Смутные предчувствия - все, что у неё было.
Молодая женщина свернулась в клубок на широком ложе и отчаянно зашептала:
- Молю, хотя бы подсказку...
Тщетно. Боги слишком редко отвечают на мольбы смертных.
Нет, она никогда не могла пожаловаться на судьбу. Новорожденной крохой её подбросили на порог Храма Всеблагих, она воспитывалась монахинями. Наполненная запретами, тяжким трудом и молитвами жизнь всегда казалась ей пресной. Особенно в те моменты, когда через узкое окно кельи можно услышать веселый смех, разглядеть, как порой веселятся дети за стенами храма.
В Ширане жила необъяснимая уверенность, что ее место не здесь, ее жизнь не в еждневных молитвах и запретах. Однажды оказавшись вместе с наставницами и другими юными послушницами на столичных улицах, Ширана потерялась. Просто повинуясь странной уверенности, что так нужно, отстала от стайки женщин в светло-серых одеждах, юркнула в переулок, затерялась среди улочек.
Наконец устав, проголодавшись, осоловев от жары и шума многолюдных улиц, по воле случая девочка присела на пороге дома одного из старейшин Магической Гильдии - Фалько Делла Коста.
И вот тут Ширану настиг страх. Что же она наделала? Глупая девчонка! Вот теперь и осталась одна, без знакомых, без денег, без крыши над головой! Ну зачем она послушала свой внутренний голос? Что теперь делать?
О том, что следует вернуться в монастырь, Ширана даже не думала. У неё была какая-то необъяснимая уверенность - возвращаться в серые стены монастыря точно не нужно. И не от того, что накажут. Сколько она за свои мелкие шалости наказаний видела? И двух седьмиц не проходило без этого. Ну велят грядки полоть без отдыха, ну засадят крупу перебирать или горшки на кухне мыть. Ну или велят наизусть читать книгу Всеблагих. Не такое уж это и наказание! Послушниц не били никогда. Хуже были долгие, нудные до зубного скрежета проповеди наставниц. После таких проповедей Ширана всегда чувствовала что вроде ничего такого и не сделала, а все равно стыдно перед Всеблагими, что такой она непутевой уродилась.
Но если обратной дороги нет, то что же делать теперь?
Послушницам вне стен монастыря грозило только запятнать свою честь и достоинство. Воровать еду на базаре, ночевать под забором, попасть в публичный дом...
Девочка расплакалась, ткнувшись лицом в ладошки. Слезы градом катились из глаз, Ширана утирала их руками и краем покрывала.
- Это ещё что такое? - внезапно раздался прямо над ней грозный голос с едва заметным акцентом.
Бывшая послушница подняла зареванное, опухшее лицо, шмыгнула покрасневшим носом. Перед ней стоял смуглый старик в богатой одежде. Лицо его было хоть и неприветливым, но не злым.
Старик долго смотрел на зареванную девочку в светло-сером платье и покрывале на голове. Хмыкнул, ударил бронзовой колотушкой в дверь. Створка открылась, на пороге показался... Кот. Глазища огромные светятся, как фонари волшебные, уши маленькие, как у медведя. Сам на двух лапах и в расшитой безрукавке.
- Заходи, раз пришла, - проронил богач, за шкирку подняв ее на ноги и подтолкнув в дом: - Нечего заливать слезами крыльцо.
Так просто и незамысловато Ширана оказалась в мире магии. Особых способностей у девочки не было. Она не оказалась искусна ни в  боевой маги, ни в теоретической, ни в целительстве.
Она едва ли могла на ноготь сдвинуть маленький камешек, не касаясь его. Вода в её чаше никак не могла закипеть, становясь лишь чуть теплой. Крохотные огоньки-светлячки в её ладонях светили не ярче уголька. Хитрости снадобий и зелий в её голове и вовсе не задерживались. И первые несколько месяцев обучения Ширана гадала, чем же так приглянулась Мастеру Фалько. По сравнению с другими учениками Мастера, она казалась не просто посредственностью и неумехой, а полной бездарностью. Сверстники часто дразнили девочку, подшучивали, жалели. Однажды с этим вопросом она и подошла к учителю.
Тогда делла Коста посмотрел на неё мельком, и через секунду прямо над ухом просвистела не очень метко запущенная медная чаша.
- Почему же ты не увернулась, девочка? - насмешливо поинтересовался Мастер. - Почему даже руками не закрылась?
Ширана удивленно захлопала глазами:
- Ну, так вы же промахнулись?
- Действительно, - еще шире заулыбался в кулак Фалько. - Но откуда же ты узнала, что я промахнусь?
- Я же видела, что чаша мимо пролетела! - убежденно заявила она.
Мастер кивнул и поманил девочку к себе, та непринужденно влезла на колени учителю, сгребла предложенный пряник и впилась в него зубами.
- Но согласись, обычно люди не знают, что случится через минуту. И любой другой мой ученик сделал бы хоть что-то. Допустим, Ролан прикрыл бы голову руками. Мариника выставила бы щит. А рохля Ганс не успел бы ничего и получил бы по лбу. А ты не сделала ничего. Так?
Маленькая Ширана, не переставая жевать, кивнула.
- Но ты даже не сделала попытки защититься или увернуться, потому что знала, что я промахнусь. Знаешь, почему так?
Девочка затрясла головой и благоговейно уставилась на учителя. Мужчина потрепал её по русой головке, заправил за ухо выбившуюся прядь, поправил вышитый воротничок замшевой курточки.
- Твой дар отличается от других, - маленькая Ширана разочарованно вздохнула. Бездарь действительно отличается от простых недоучек. - Твой дар уникален.
- Это как? - изумилась девочка, забыв про пряник в руке: - И почему мне так трудно учиться?
Учитель закрыл крышку чернильницы и отодвинул её подальше от верткой девочки:
- Согласись, целителя трудно научить мощной боевой магии. Другой склад ума, иные источники. Да и применить целитель сможет лишь малую часть заклинаний боевого мага. Но, сможет. Так же и с тобой, малышка. Ты обладаешь замечательным даром, просто пока не умеешь его применить.
Девочка задумалась.
То, что её сверстникам давалось легко и просто, у неё получалось плохо и ценой огромных усилий. Все законы и правила магии, все формулы она учила наизусть и, отвечая устно, ученица никогда не заваливалась. Правда, заученный урок начисто выветривался из головы уже через пару дней. А вот с практикой не выходило никак.
- Но почему же я ничего не чувствую и не могу?
- Это ты так думаешь, - учитель коварно пощекотал девочке бок, и та залилась хохотом: - Самое простое. Как ты угадываешь, к какой шалости присоединиться? Откуда еще вечером знаешь, что будут подавать утром на завтрак? Как угадываешь все те мелочи, о которых говоришь?
Девочка пожала плечами:
- Я просто знаю.
- Именно, - мастер щелкнул Ширану по носу. - Тебе ведомо будущее. Пока это просто интуиция, предчувствия, или безосновательная уверенность, что нужно и будет именно так. Но ты пророк.
Учитель довольно улыбался, глядя, как расширились от удивления огромные, ярко-зеленые детские глаза.
- Это как Эт-на-Горза?
Для неё балаганный фокусник, предсказывающий, кого ограбят, у кого падет корова, а кто заболеет, был верхом совершенства.
Учитель захохотал в голос. Смех был громким, резким, но что-то в нём привлекало других. Наконец, отсмеявшись, он поставил ученицу на пол:
- Намного лучше! - Делла Коста подтолкнул её к двери. - А теперь беги, заниматься! И никогда не сомневайся.
Но она сомневалась, даже начав замечать за собой все те признаки, что перечислил учитель. Не пошла в лес за ягодами, когда двух учениц задрал упырь. Упросила старую повариху выйти из дома на четверть часа позже, когда внезапно обрушился мост через реку. И многое другое...
Сомневалась она до тех пор, пока не проявился истинный дар Пророчества.
Внезапное, четкое и ясное видение. Перед Шираной проносились пузатые корабли под яркими парусами Змеиных островов. Чернокожий купец, на чьем запястье были готовы лопнуть язвы. Следом - страшные, распухшие тела мертвецов, смрад горелого мяса, костры, плач, истеричный смех, звон оружия, крысы, пустеющие города, полудикие люди, голод, мародёрство...
Чумное поветрие.
Ту беду Гильдии удалось предотвратить, потопив все три корабля Змеиных купцов и испортив дипломатические отношения с островитянами, но это, все же, было меньшим злом.
После этого пятнадцатилетняя Ширана впервые предстала перед Королем.
- Никогда не сомневайся, - прошептала она сама себе, ворочаясь с боку на бок: - Прости меня, дедушка Фалько...
Сейчас она иногда жалела, что, не доучившись, сбежала от Мастера Фалько. Но она устала чувствовать мощь своей силы только тогда, когда стихийно и непредсказуемо приходили пророческие видения и сны. В одном из таких снов она видела себя подле венценосной королевы, которая ещё и говорить-то не научилась, и проводила свои дни и ночи под опекой гувернанток и нянек.
Она не могла остаться рядом с Мастером и стать почетным членом гильдии.

***
Весь день под лошадиными копытами стелилась широкая тропа. Проплывали слева прожаренные солнцем луга, справа тянулся невысокий обрывистый берег, поросший травой и редким кустарником. Далеко впереди берег прятался под высокими ивами. Речные воды маслянисто поблескивали в солнечном свете. Плескалась то тут, то там крупная рыба. Противоположный берег был низким, песчаным, местами заросшим камышами, вдали виднелась опушка светлого леса.
Ветерок шелестел в траве, дурниной орали кузнечики. Горластые зелёно-коричневые певцы десятками выпрыгивали из-под ног и лошадиных копыт. Их бесконечное стрекотание уже успело мне порядком надоесть. 
Солнце было готово медным блюдом закатиться за темную кромку далекого леса, песня кузнечиков начала стихать. От реки, невесомой дымкой, поднимался легкий туман. Невыспавшийся, злой и раздраженный, я уже предвкушал тишину и присматривал место для ночлега.
Послушно плетущийся впереди оборотень вдруг запнулся, не удержал равновесия и кубарем скатился с пригорка. А еще через миг вскочил на ноги и чесанул к реке. Связанные за спиной руки ему ничуть не мешали.
Это уже даже не смешно!
Я потянулся даром к подчиняющим нитям, но касаться их не спешил.
Пусть побегает, пока вокруг пустынные места. Глядишь, быстрее поймёт, что это бесполезно. Боль, рано или поздно, сломает любого, даже самого лютого зверя.
Вечером того дня, когда я покинул жилище Инакена, оборотень босой ногой сбил мне в лицо висящий над огнем котелок с кипящей похлебкой. Я смог увернуться и воспользоваться подчиняюцими узами. Так что драпануть прочь он не успел.
Следующим утром парень воспользовался счастливой для себя случайностью. Я собирался пуститься в путь и как раз распутывал веревку, стягивающую его руки за древесным стволом. В этот момент на стоянку вылетел бешеный волк и, роняя из пасти капли слюны и клочья пены, застыл на месте, щурясь от слепящего солнца. Зверь был тощий, облезлая шерсть торчала клочьями. Налитые кровью глаза не мигая смотрели на меня. Такой уже не испугается, обязательно набросится. Я медленно поднимал руку, чтобы убить. Мой пленник вывернулся из ослабевших пут и припустил в лес. У волка в этот момент в голове помутилось окончательно и, забыв обо мне, он бросился вдогонку. Одним взмахом руки спалив больное животное, я едва успел окружить вывертыша кольцом ревущего огня.
К вечеру парень опять попробовал. Напугал кобылу, видимо рассчитывая, что я буду слишком занят, пытаясь с ней сладить. Но вороная, удивив даже меня, встала, как вкопанная, впав в ступор. 
Зато вчера была одна из самых удачных попыток.
Заметив, что кисти у моего пленника приобрели легкий лиловый оттенок, я освободил ему руки, позволив несколько минут размяться. Сердобольный дурак, решил дать напиться! Вывертыш этим и воспользовался. Стоило только взгляд отвести, как он огрел меня по макушке оставшейся от дров крепкой палкой. Пока я приходил в себя и пытался свести в одной точке разбегающиеся в разные стороны глаза, мой пленник успел смыться в неизвестном направлении, ловко запутав следы. Пришлось опять резать руку и звать тварь заклинанием. Голова у меня трещала до сих пор. После этого  я твердо решил обзавестись в ближайшем городе хорошими кандалами. А пока, на день, за спиной я стянул ему не только запястья, но и локти.
Вывертыш чрезмерно упрям и глуп. Или просто глуп.
Но все его побеги какие-то бестолковые. Словно проверяет, сколько я стерплю прежде чем его спалить. Или больше досадить пытается, нервы потрепать.
Я сжал кулак, резко дернул, и вывертыша скрутило болью так, что он рухнул на землю, словно подкошенный.
С каждым разом магия крови давалась мне всё легче. Теперь, чтобы потянуть подчиняющие нити, мне уже не требовалась прорва сил и длинное заклинание. Хватало толики дара и пары слов на древнем языке.
Слегка разжав пальцы и лишь чуть ослабив боль, я направил кобылу с дороги, вниз по пологому склону.
Рыжий дергался, скрипел зубами, но даже не кричал.
Он вообще все время молчал, словно немой. Только скалил клыки, зло сверкал золотыми глазами и кривил губы в мерзкой ухмылке.
Спешившись, я выпустил уздечку и кобыла, как ни в чем не бывало,  чуть отошла, потянулась к траве.
Я от души пнул оборотня в лицо. Развеял одно заклинание и зашептал другое, сделал замысловатый пасс рукой и вывертыша стиснуло затвердевшим воздухом, словно в змеиных кольцах. Он дернулся, пытаясь освободиться, и замер.
- Тебе еще не надоело? - скучающе поинтересовался я, ткнув окованным носком ботинка ему под челюсть. - Даже гуль уже понял бы, что сбежать не удастся.
Оборотень хлюпнул разбитым носом, растянул губы в злом оскале и снова брыкнулся.
- Поднимайся. Живо.
Змеиные кольца, напоследок стиснув свою жертву, растаяли легким дымком, пронизанным яркими искрами. Пленник, болезненно морщась и отплевываясь, сел. Кровь из разбитого носа стекала по губам, подбородку, тяжелыми каплями падала на землю, марала и без того грязную одежду. Оборотень попытался утереться плечом, но только размазал кровищу по щеке.
Синяки-ссадины заживут за несколько часов.
Я видел, что оборотню очень хотелось со мной поквитаться, но он сдерживался. А ведь с его силой мог бы и вовсе той палкой череп мне проломить, но только оглушил. Видимо, не хотел рядом сдохнуть.
- Вставай, - буркнул я, ухватил вороную под уздцы и взгромоздился в седло.
Вывертыш поднялся, ожег меня очередным злобным взглядом и, передернув плечами, двинулся вперед.
Знаю-знаю, мог бы - сожрал.
Держась берега реки, к завтрашнему вечеру я со своей добычей должен был попасть в небольшой портовый городок. Плот стоял в устье Кайки, там где спокойная неширокая речка соединялась с полноводной Каменей. Отсюда в Кельн'кайан везли речным путем мед, меха, шерсть и ягоды в меду - первое снадобье от многих болезней.
Если удастся сесть на корабль, то четыре дня можно будет не сбивать ноги.
Солнце наполовину скрылось за лесом, окрасив все вокруг в ало-оранжевые цвета. Туманная дымка поднялась пока не выше колен, плыла над высокими травами, колыхалась по обочинам дороги. Чувствуя сырость, наконец-то смолкли кузнечики. Но на смену им пришли лягушки.
Туман скрадывал звуки. Стук лошадиных копыт казался глухим и далеким, оборотневых шагов я не слышал вовсе. Парень исхитрялся двигаться тихо, как кот.
- Проклятый туман, - пробормотал я и оглянулся, привстав в стременах. - Ни зги не видать!
Никого.
Я проверил, как выходит из заспинных ножен меч,  отстегнул от седла арбалет.
- Ступай! - поторопил я оборотня.
Так мы прошли еще с четверть версты. Я оглядывался, готовый при первой необходимости спалить кого-нибудь. Оборотень шагал себе спокойно, ни на что не отвлекаясь.
Туман поднялся еще выше, вихрился, плыл, колыхался уж над головой, украв почти все звуки. Все казалось зыбким и призрачным. То ли полоска тумана плывет, то ли полевой пугает, то ли сова мышкует.
Вывертыш шумно втянул носом воздух.
Почувствовав движение, я резко дернул узду, оглянулся - никого.
За спиной послышался звук упавшего тяжелого тела и какая-то возня. Я снова дернулся, готовый и воспользоваться подчиняющими нитями, и спалить любого попавшегося под руку.
Оборотень, лежа на земле, стискивал бедрами шею дергающегося в агонии зверя. Хрустнули сломанные позвонки, и рыжий ногой отпихнул от себя обмякшую тушу. 
Создание с крупную собаку размером, покрытое бурой, свалявшейся шерстью. Задние лапы короче передних, горбатый загривок, крепкая шея, большая голова, маленькие алые глазки. Округлые уши и разверстая пасть, из которой торчат кривые мощные зубы. Такие с легкостью разорвут мясо и раздробят кости.
Давно, когда я был еще адептом, один маг привез из далеких Черных Земель двух диковинных щенков. Малыши быстро вымахали в здоровенных гиен, надежно стерегущих дом. Хозяином они признавали только того мага. Остальных же обитателей дома животные не слушались вовсе, хорошо хоть загрызть не пытались. Будучи мальчишками мы бегали на них поглядеть через высокий забор. Необычные горбатые собаки, плотоядно поглядывая на висящих с другой стороны ограды идиотов, клацали впечатляющими зубами, страшно хохотали и явно мечтали нас сожрать.
К несчастью уважаемый господин Тайим вскорости погиб от лап какой-то очень удачливой нежити и заморских гиен передали в королевский зверинец.
Так вот, больше всего зверь был похож именно на тех гиен.
- Гули... - выдохнул я.
Где один - там и остальные. Падальщики стаями живут. А всем скопом они не гнушаются и на серьезную добычу претендовать.
Сбоку мелькнула тень. 
Выхватить меч я уже не успевал, только проворно скатился с седла, дернув кобылу за узду. По правой руке пробежали лепестки пламени, и с пальцев сорвался сгусток огня, рассыпая вокруг горячие искры, ударил гуля прямо в уродливую морду. Я отскочил в сторону, и горящая туша упала к моим ногам.
Вороная захрапела, пошла боком вокруг меня. Я намотал на кулак уздечку.
Со всех сторон сбегались гули. Сновали бурыми тенями в тумане, визгливо рявкали, щелкали зубами, сами себя подбадривая.
Одним текучим движением оказавшись на ногах, оборотень оскалил волчьи клыки и  зарычал так, что даже у меня по спине пробежал холодок.
Гули, было, отступили, но лошадь, человек и безоружный, связанный оборотень оказались слишком лакомой добычей для двух дюжин туповатых хищников.
На моей ладони заполыхал огненный шар.
Не стерпев такого кошмара, кобыла истерично заржала, встала на дыбы, тяжелые копыта ударили по воздуху. Лошадь рванулась прочь. Я едва успел выпустить ремень повода, чтобы не умчаться вслед за ней в дальние дали. 
Несколько бурых зверей бросились следом, один из гулей попытался вцепиться брыкающейся кобыле в горло.
Бездна с ней! Сожрут - так сожрут.
Я рванул пряжку ремня удерживающего за спиной ножны, обнажил клинок. В моей правой ладони с треском вспыхнул огненный шар приличных размеров. 
Твари, не останавливаясь, бегали кругами. 
Носком сапога откинул в сторону пустые ножны, чтобы под ногами не мешались.
Самый смелый из гулей попробовал взять оборотня с наскоку. Клацнули кривые клыки. Вывертыш увернулся, ногой ударил падальщика по морде, одним ударом раздробив обе челюсти. Гуль мотая головой, завизжал, закрутился волчком на месте. Это немного остудило самые горячие головы.
Теперь они решили попробовать сожрать меня.
Каждый человек, будь то колдун, целитель, лекарь, воин, крестьянин или ребенок, знает, что гули, как и большинство нежити или простого зверья, боятся огня. И потому я решил быть щедрым и огня не жалеть.
Первый же пламенный шар, с шумом взорвавшись, прожег в хороводе гулей хорошую брешь, три или четыре туши, дрыгая лапами и визжа остались на земле. Я тут же бросил второй, но твари были расторопны и выводы сделали - шарахнулись в стороны. Одному гулю оторвало обе передние лапы, а второму только бок опалило.
Услышав топот и хриплое дыхание рядом, я прянул в сторону, отмахнулся клинком. Меч глубоко вошел в горбатый загривок и увяз меж позвонками. Тут же на предплечье, закованном в стальной на коже наруч, словно тиски, сомкнулись зубы очередной голодной твари. Сталь, сминаясь,  скрипнула. Помимо воли пальцы разжались и рукоять клинка вывернулась из ладони.
Свободной рукой я стиснул нос повисшего на руке гуля. Пальцы вспыхнули, словно каленое железо, в нос ударил запах горелого мяса. Забыв о зажатой в пасти руке и вообще обо всем на свете, зверь завизжал, словно девчонка, и упал на землю. Беспорядочно перебирая лапами и пронзительно голося, гуль метнулся прочь.
Оставшись без оружия, я выпустил с рук огненную волну. Пламя никого не сожгло, но обрадовавшихся было гулей отогнало на почтительное расстояние, слегка подпалив шерсть самым нерасторопным.
Я коротко оглянулся. Рыжий уворачивался от осмелевших тварей. На левом боку из рубахи кто-то слишком ловкий уже вырвал клок, слегка зацепив бок.
Выхватив кинжал, я одним прыжком оказался рядом со своим пленником, замахнулся и не глядя полоснул по стягивающим руки веревкам. Достаточно только надрезать, дальше сам освободится. Или его растерзают голодные гули.
Машинально вогнав кинжал в ножны, я сложил ладони, пуская с них струю огня. Очередной гуль визжащим факелом забился на земле.
Почувствовав свободу, оборотень легко избавился от веревок, выскалился звериной пастью и тут же свернул шею слишком наглому гулю. Почти не напрягаясь, выдрал мой меч из спины издохшего зверя, перекинул из руки в руку.
Организованная атака превратилась в беспорядочную бойню.
Я щедро раздавал огонь. Пламя сгустками, искрами, волнами одну за другой сжигало гулей. Тут и там тлела трава, туман мешался с дымом, воняло горелой плотью и паленой шерстью. За спиной басовито гудел рассекаемый мечом воздух, слышался топот, визжали подыхающие твари.
Я быстро оглянулся. Но оборотень надежно прикрывал мою спину, не подпуская близко хищников. Мало того, парень владел клинком! Да ещё был столь стремителен, что человеческий взгляд едва улавливал его движения.
Он, словно играючи, за шкирку изловил сунувшегося гуля и снизу вверх проткнул мечом, так, что острый серебряный кончик, пройдя насквозь брюхо, вырвался из пасти. Через долю мгновения клинок снес половину черепа твари, что прыгнула с другой стороны.
Отвлекшись на своего пленника, я чуть не проворонил опасность, но все же успел отшатнуться от клацнувших рядом зубов и залепить гулю прямо в пасть маленький сгусток огня. Очередная тварь, победно взвыв, прыгнула прямо на меня, метя клыками в горло. Мощные лапы ударили в грудь, и я вместе с гулем повалился на землю. Перед самым носом щелкнули желтые клыки, лицо обдало жарким и смрадным дыханием. Не мешкая, я ладонями обхватил голову гуля, пропуская силу сквозь кончики пальцев. Зверюга тоненько взвизгнула, замерла на миг. Коротко хрустнуло, и череп с треском лопнул. Я едва успел закрыться локтем, прежде чем в лицо мне полетели брызги горячей крови, ошметки шкуры, мозга и осколки костей.
Я торопливо приподнялся на локте, огляделся вокруг и сдул с ладони жгучие, трещащие искры, отгоняя от себя гуля. Тот шарахнулся в сторону, но пара искр все же попали на шкуру, до мяса опалив бок. С визгами, не разбирая дороги, падальщик метнулся прочь, удачно попав под меч в руках моего пленника. Острие вошло гулю меж ребер. Оборотень  провернул рукоять, освободил меч и тут же упал на спину, пропуская над собой хищника. Клинок глубоко вспорол брюхо, парня обдало брызгами крови. Запахло требухой.
Вывертыш с рычанием вскочил на ноги, готовый продолжать бой, но это уже не требовалось. Два или три гуля, поджав хвосты, торопливо драпали прочь.
Я сел на земле, отер со лба пот и кровь. Руки тряслись, а в глазах сгущалась белесая муть.
- Все вывертыши так мечами машут? - внезапно севшим голосом спросил я.
Рыжий коротко глянул на меня и зашипел, выпустив рукоять. Сделав пару шагов в сторону, он уселся прямо на землю.
Я же наоборот, поднялся на ноги, неодобрительно посмотрел, доковылял до валяющегося в жухлой траве клинка, подобрал и принялся пучком травы вытирать заляпанное вонючей кровью лезвие. Чувствуя, как противная слабость растекается по всему телу, я вздохнул и, отстегнув от пояса флягу, глотнул вина. В глазах немного прояснилось.
Оборотень глянул на свою обожжённую ладонь, поморщился.
Правильно, так и должно было случиться. Рукоять поочередно обмотана толстой серебряной проволокой и кожаным шнурком.
- Хорошая вещь - серебро.
Я вогнал меч в ножны, прошелся туда-сюда по тропе, подбирая валяющиеся вещи. Деревянная кружка, завернутая в тряпицу краюха хлеба, мешочек соли и, к счастью, крепкий кожаный ремень. Видимо  выпали из распоротой гульими когтями седельной сумки.
- Сюда иди. - тоном не допускающим ослушания, велел я.
Оборотень коротко рыкнул, сверкнул золотыми глазами, но послушался. Опустив голову и, видимо, в очередной раз ничего хорошего от меня не ожидая, подошел. Я скрутил ему впереди руки и толкнул в плечо.
- Пошли отсюда.
Туман не спешил куда-то деваться, позволяя разглядеть дорогу не больше чем на два десятка шагов вперед. Я то и дело прислушивался, держа наготове дар, но всё было тихо. Только глухо поквакивали лягушки, да иногда слышался отдалённый крик совы.
Хорошо налегке шагать! Имущества всего ничего - меч да кинжал, а остальное в заплечной сумке помещается! И о лошади заботиться не нужно! Да и не на что о ней заботиться. В кошеле на поясе грустно позвякивало пять мелких серебрушек и несколько медных монет.
Я надеялся, что мне повезёт наткнуться на тушу кобылы и забрать своё барахло. Ну то, что уцелело в седельных сумках. Нежить на деньги не падкая.
Шагающий по обочине вывертыш поддел ногой что-то лежащее в траве. На дорогу выкатилась ложка. Подобрав потерю, я вздохнул.
Ну вот ведь зараза! Нет бы поднять или сказать!
Откуда-то справа донеслось глухое лошадиное ржание. Удивившись, я за плечо потянул вывертыша в сторону.
Вороная спокойно щипала траву возле зарослей ракитника. Рядом валялись два дохлых гуля. У одного ударом копыта был разбит череп, вторая туша оказалась растоптана в лепешку с обломками костей.
- Ничего себе, - растерянно пробормотал я.
Оборотень с уважением глянул на лошадь и отступил на шаг.
Вороная позволила мне приблизиться, ухватить узду. Тоненько заржав, лошадь шумно фыркнула в ухо и положила голову на плечо.
- Молодец, девочка, - ласково потрепал я ее по шелковой шее. - С меня мешок овса.
Кобыла отделалась лишь одной разорванной седельной сумкой, двумя длинными следами гульих когтей на крупе и испугом.
Я вытащил из уцелевшей сумки веревку. Один конец захлестнул петлей на оборотневых запястьях, второй продел в стальное кольцо у задней луки. Взгромоздился в седло и тронул кобылу пятками.