---

Большая любовь маленькой Амелии
Акт первый

Домик маленькой панды Амелии стоял на опушке леса, в том месте, где деревья редели и уступали дорогу пологому склону, заросшему вереском. Дом был старый, с просевшей крышей и ставнями, выкрашенными когда-то в зелёный цвет, а теперь облупившимися до серого. Вокруг рос дикий шиповник, и каждое лето его розовые лепестки осыпались на тропинку, как конфетти. Амелия любила этот дом. Она прожила в нём одна бог знает сколько времени — во всяком случае, ей так казалось, потому что точный счёт дням она давно перестала вести.
Она была маленькой, чуть выше кухонного стола, с мягкой чёрно-белой шерстью, которая на загривке завивалась в смешные колечки. Лапы у неё были короткие, но ловкие: она умела и шить, и готовить, и забивать гвозди, хотя последнее давалось с трудом. На груди у неё, чуть левее сердца, темнела буква «Н». Амелия знала, что это означает «Нежность», и не стыдилась этого, хотя некоторые соседи посмеивались: «Что за способность — нежность? Ею врага не прогонишь». Амелия не спорила. Она вообще редко спорила, предпочитая улыбаться и отводить глаза.
Жизнь её текла тихо, как вода в ручье за огородом. По утрам она выходила на крыльцо, щурилась на тусклое солнце, которое едва пробивалось сквозь вечную пелену, и принималась за дела: поливала грядки, подметала двор, кормила кур. Кур у неё было пять — рыжие, с белыми хвостами, они смешно кудахтали и несли яйца с тонкой скорлупой. Амелия любила их, но не так, как любят друзей, а скорее как заведённый порядок, который не даёт дому окончательно онеметь.
Иногда к ней заходила Тильда — худенькая серая девушка с большими резцами и вечной метлой в руках. Тильда работала уборщицей в городе, но по пути домой часто сворачивала к Амелии, чтобы выпить чаю и поболтать о пустяках. Она была добрая, но тревожная, постоянно оглядывалась по сторонам и говорила шёпотом, даже когда вокруг никого не было. «Береги себя, Амелия», — повторяла она на прощание, и в этих словах слышалось что-то такое, от чего у Амелии холодело в груди.
— От чего беречь? — спрашивала Амелия.
— От всего, — отвечала Тильда и уходила, не оборачиваясь.
Амелия пожимала плечами и возвращалась к своим грядкам. Она не знала, что скоро её тихая жизнь перевернётся, как переворачивается корзина с яблоками, если неосторожно зацепить её локтем.
Это случилось в конце лета, когда вереск уже начал сохнуть, а по утрам от стены тумана тянуло холодом. Амелия отправилась в лес за хворостом — зима обещала быть сырой, и нужно было запастись дровами. Она шла по знакомой тропинке, напевая под нос простенький мотив, и не сразу заметила, что забрела слишком далеко, к самой стене. Туман здесь был густым, как молоко, и шевелился, будто живой. Амелия всегда побаивалась этого места и обычно обходила его стороной, но в тот день ноги сами привели её сюда.
Она уже повернула назад, как вдруг услышала стон — слабый, едва различимый, похожий на вздох умирающего зверя. Амелия замерла. Сердце её забилось часто-часто, а лапы похолодели. Она прислушалась. Стон повторился, и теперь она поняла, что доносится он из-за куста, метрах в десяти от неё.
«Не ходи туда, — шепнул внутренний голос. — Там может быть враг». Но Амелия уже сделала шаг, потом другой, и вскоре стояла перед зарослями ежевики, за которыми на ворохе палой листвы лежала женщина.
Амелия сразу поняла, что это человек. Она никогда прежде не видела людей так близко, только слышала о них жуткие истории, но одного взгляда хватило, чтобы узнать: тонкие руки, бледное лицо без шерсти, странные одежды из плотной ткани. Женщина была худая, измученная, с разбитой губой и синяком на скуле. Одна рука её была прижата к груди, другая безвольно лежала на земле, и пальцы слегка подрагивали.
Амелия стояла и смотрела. В голове у неё роились обрывки чужих рассказов: «Люди — враги. Они приходят из-за стены, чтобы нести гибель. Они жестоки и коварны». Но перед ней лежало существо, которое едва дышало, и в его серых глазах, когда они приоткрылись, было столько боли и усталости, что Амелия забыла обо всех предостережениях.
— Вы... вы не бойтесь, — прошептала она, опускаясь на колени. — Я не сделаю вам дурного.
Женщина посмотрела на неё долгим, непонимающим взглядом, и губы её дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не смогла. Амелия осторожно взяла её за холодную ладонь и сжала. Ладонь была узкая, с длинными пальцами, и Амелия почувствовала, как по ней пробежала едва заметная дрожь.
— Пойдёмте, — сказала она. — У меня тепло.
Женщина не ответила, но когда Амелия потянула её за руку, попыталась встать. Ноги её не слушались, и Амелии пришлось почти тащить её на себе. Это было нелегко: человек был выше её на целую голову, хоть и очень лёгкий, как сухая ветка. Они шли медленно, останавливаясь каждые несколько шагов, и туман постепенно отступал, сменяясь привычным полусветом леса.
Дома Амелия уложила её на свою кровать — единственную в доме, потому что гостей она не ждала. Женщина лежала, уставившись в потолок, и молчала. Амелия металась по комнате: принесла воды, разогрела суп, достала чистую простыню. Потом села рядом на стул и стала ждать.
— Как вас зовут? — спросила она, когда женщина наконец пошевелилась.
— Вера, — ответила та тихо, не поворачивая головы.
— Вера, — повторила Амелия, словно пробуя имя на вкус. — Красивое. А меня Амелия.
Вера ничего не сказала. Она закрыла глаза и, кажется, уснула. Амелия ещё долго сидела рядом, разглядывая её лицо: высокий лоб, тёмные брови, тонкие губы. В этом лице не было ничего угрожающего, только усталость и какая-то глубокая, затаённая печаль. И Амелия вдруг почувствовала, как в груди у неё разливается тепло — то самое, что она всегда испытывала, глядя на брошенных котят или сломанные цветы. Ей захотелось защитить эту женщину, спрятать её от всего мира, укутать в одеяло и не выпускать.
«Что я делаю? — подумала она. — Ведь это человек. Враг». Но тут же возразила себе: «Какой же она враг? Она даже встать не может».
На следующий день Вера проснулась поздно, когда солнце уже стояло высоко. Амелия к тому времени успела подоить козу, сварить кашу и перестирать бельё. Она то и дело заглядывала в комнату, проверяя, дышит ли гостья, и каждый раз, убедившись, что та спит, возвращалась к делам с лёгким сердцем.
— Доброе утро, — сказала Амелия, когда Вера открыла глаза. — Как вы себя чувствуете?
Вера села, морщась от боли. На её руках и шее были ссадины, но, к счастью, ничего серьёзного.
— Лучше, — ответила она. — Спасибо.
— Вы, наверное, голодны. Я сварила кашу.
Вера посмотрела на Амелию с каким-то странным выражением — не то удивление, не то недоверие.
— Вы... вы не боитесь меня? — спросила она.
Амелия пожала плечами.
— А надо?
— Я человек. У вас тут, кажется, людей не любят.
Амелия отвернулась к плите, помешивая кашу.
— Я не знаю, кого у нас любят, а кого нет, — сказала она. — Я знаю только, что вы лежали в лесу одна и могли умереть. А я не могла пройти мимо.
Вера долго молчала. Потом вздохнула и спустила ноги с кровати.
— Спасибо, — повторила она. — Я не забуду.
Так началась их совместная жизнь. Вера оказалась молчаливой, но не угрюмой. Она не рассказывала о том, как попала в этот мир и что с ней случилось, и Амелия не расспрашивала, чувствуя, что за этими вопросами стоит что-то тяжёлое. Вместо этого они говорили о простом: о погоде, о еде, о том, как лучше залатать крышу. Вера оказалась умелой: она могла починить забор, наколоть дров, переставить мебель. В её руках любое дело спорилось, и Амелия с удивлением замечала, что дом начинает преображаться.
По вечерам они сидели на крыльце и смотрели на закат. Тусклое солнце опускалось за лес, и небо окрашивалось в бледно-розовый цвет. Амелия вязала, Вера чинила что-нибудь из инструментов или просто смотрела вдаль. Иногда они молчали, но это молчание было уютным, как старое одеяло.
— У вас очень тихо здесь, — сказала однажды Вера. — Я уже и забыла, что бывает такая тишина.
— А у вас было шумно?
Вера усмехнулась.
— У нас было по-другому. Там, за стеной, всё время что-то происходит. Люди бегут, кричат, ссорятся. Мир, который никогда не останавливается.
Амелия отложила вязание.
— А здесь вам нравится?
Вера помолчала, глядя на тёмнеющий лес.
— Здесь спокойно. И вы добрая.
Амелия почувствовала, как щёки у неё потеплели, и поспешно уткнулась в вязание.
Шли дни, похожие один на другой, и в этом однообразии было своё очарование. Амелия ловила себя на том, что всё чаще смотрит на Веру, следит за её движениями, запоминает, как она поправляет волосы или улыбается уголками губ.
Ей нравилось готовить для неё, нравилось, когда Вера хвалила её стряпню, нравилось, что по утрам они пьют чай за одним столом.
Однажды ночью Амелия проснулась оттого, что Вера плакала. Она лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и плечи её вздрагивали. Амелия тихо встала, подошла и села рядом.
— Вера, — позвала она шёпотом. — Что с вами?
Вера не ответила, только сжалась сильнее. Тогда Амелия осторожно положила лапу ей на плечо и принялась гладить. Она не умела говорить утешительных слов, поэтому просто сидела и гладила, пока Вера не затихла.
— Простите, — прошептала Вера. — Мне приснился плохой сон.
— Ничего, — ответила Амелия. — Я рядом.
И она действительно была рядом. Каждую ночь после этого Амелия придвигала свой стул к кровати Веры и сидела, пока та не уснёт. А потом и сама стала засыпать, положив голову на край подушки. Вера не возражала.
Их первое по-настоящему близкое мгновение случилось недели через две. Амелия вышла во двор, чтобы набрать воды из колодца, и поскользнулась на мокрой траве. Вера, стоявшая рядом, успела подхватить её, и на секунду они оказались лицом к лицу, так близко, что Амелия чувствовала её дыхание.
— Осторожнее, — сказала Вера тихо.
Амелия не могла отвести глаз. Вера смотрела на неё как-то особенно, без улыбки, но и без тревоги, и в этом взгляде было что-то, от чего у Амелии закружилась голова. Она хотела что-то сказать, но не смогла, и тогда Вера медленно, словно боясь спугнуть, прикоснулась ладонью к её щеке.
— У вас мягкая шерсть, — прошептала она. — Как у котёнка.
Амелия засмеялась — негромко, смущённо, и уткнулась носом в её ладонь.
С того дня между ними что-то изменилось. Они стали чаще прикасаться друг к другу: Вера поправляла Амелии воротник, Амелия брала Веру за руку, когда они гуляли по лесу. По вечерам они сидели рядом, прижавшись плечами, и молчание их было наполнено невысказанным.
Амелия не знала, как назвать то, что с ней происходило. Она только чувствовала, что теперь её жизнь не пуста, что в ней появился смысл — заботиться о Вере, быть с ней, видеть её улыбку. И от этого счастье её было таким огромным, что иногда становилось страшно.
Страх пришёл не сразу. Сначала — смутная тревога, которая закралась, когда в дом заглянула Тильда.
Это было утром, когда Вера ушла в лес за грибами. Амелия сидела на кухне, перебирая крупу, и вдруг услышала стук в дверь.
— Амелия! — послышался знакомый голос. — Ты дома?
Амелия вздрогнула. Тильда заходила редко, но всё же заходила, и сейчас её появление было совсем некстати.
— Дома, — отозвалась она, стараясь говорить ровно. — Входи.
Тильда вошла, оглядываясь по сторонам. Её длинный хвост подрагивал, а резцы нервно постукивали друг о друга.
— Ты одна? — спросила она.
— Одна. А что?
Тильда села на стул, не сводя с Амелии цепкого взгляда.
— Говорят, у тебя в доме кто-то поселился, — сказала она шёпотом. — Это правда?
У Амелии внутри всё оборвалось.
— Кто говорит? — спросила она, стараясь не выдать себя.
— Да так, — уклончиво ответила Тильда. — Сорока на хвосте принесла. Будто у тебя человек живёт.
Амелия заставила себя рассмеяться.
— Какой человек? Выдумки. Я одна живу, сама знаешь.
Тильда прищурилась.
— А чей это плащ на гвозде? — она кивнула на вешалку, где висел старый плащ Веры.
Амелия похолодела. Она совсем забыла про плащ.
— Это... это мой, — пробормотала она. — Старый, ношу в дождь.
Тильда помолчала, потом вздохнула.
— Ладно, не хочешь говорить — не говори. Только будь осторожна, Амелия. В городе неспокойно. Цивокун приказал искать чужаков. Говорят, один человек пробрался в наш мир. Если найдут — не поздоровится.
Она поднялась и направилась к двери, но на пороге обернулась.
— И ещё... ты не одна? — повторила она с нажимом.
Амелия покачала головой.
— Одна я. Иди уже.
Когда дверь за Тильдой закрылась, Амелия опустилась на стул и долго сидела, глядя в одну точку. Сердце её колотилось, как пойманная птица. Она знала, что рискует, но отослать Веру теперь было выше её сил.
Вечером, когда Вера вернулась, Амелия рассказала ей о визите Тильды.
— Они ищут тебя, — закончила она. — Это опасно.
Вера села рядом и взяла её за лапу.
— Я знаю. Я уйду, если нужно.
— Нет! — воскликнула Амелия. — Никуда ты не пойдёшь. Мы что-нибудь придумаем.
Она прижалась к Вере, и та обняла её свободной рукой.
— Хорошо, — прошептала Вера. — Как скажешь.
И в этот момент Амелия поняла, что не сможет больше жить без неё. Что бы ни случилось, она не отпустит. Даже если весь мир восстанет против.

Акт второй

Осень в тот год выдалась затяжная, с серыми дождями и редкими проблесками солнца. Лес стоял мокрый и пахнущий прелью, и по утрам туман подползал к самому крыльцу, словно хотел заглянуть в окна. Амелия и Вера жили тихо, прячась от посторонних глаз. Вера выходила из дома только в сумерках или в ненастные дни, когда никто не гулял по округе. Амелия же, как и прежде, вела хозяйство: ходила на рынок в соседнюю деревню, приносила продукты, новости, тревогу.
Рынок был маленький — несколько деревянных прилавков под навесом, где торговали овощами, сыром, мёдом и всякой мелочью. Амелия появлялась там раз в неделю, стараясь не привлекать к себе внимания. Она покупала крупу, соль, иногда кусок вяленого мяса — Вера говорила, что ей нужно есть больше белка, чтобы набраться сил. Продавцы — такие же зверолюди, как и Амелия, — поглядывали на неё с любопытством, но не лезли с расспросами. Всё же она была местной, и её все знали.
Однажды, уже в конце октября, Амелия возвращалась с рынка и у самой околицы столкнулась с Гортензией. Гортензия была птицей — высокая, белоснежная, с острым клювом и пронзительными красными глазами. Она шла из своего сада с корзиной цветов и, увидев Амелию, остановилась.
— Здравствуй, Нежность, — произнесла она с едва заметной усмешкой. — Давно тебя не видно. Всё сидишь в своём домике?
Амелия напряглась.
— Работы много, — ответила она уклончиво.
— Работы? — Гортензия прищурилась. — Или кого прячешь?
Амелия похолодела.
— Что за глупости, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие. — Никого я не прячу.
Гортензия помолчала, разглядывая её, потом покачала головой.
— Смотри, Амелия. Мир наш мал, все всё знают. Если у тебя кто чужой — лучше скажи. Может, поможем.
— Мне не нужна помощь.
Гортензия пожала плечами.
— Как знаешь. Но предупреждаю: Цивокун не дремлет. Он уже отправил Ровера патрулировать дороги. Рано или поздно они найдут того, кто пришёл из тумана.
И она ушла, не оборачиваясь, а Амелия ещё долго стояла на месте, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Вечером она рассказала Вере о встрече.
— Гортензия что-то подозревает, — закончила она. — И не только она. Весь город, кажется, только и говорит, что о чужаках.
Вера сидела у окна, подперев голову рукой. На её лице была усталость, и морщинка между бровями стала глубже.
— Я уйду, — сказала она тихо. — Так будет лучше.
— Нет! — Амелия вскочила. — Мы уже говорили об этом. Я не позволю.
— Амелия, послушай. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Ты и так слишком много сделала.
Амелия подошла к ней и опустилась на колени рядом со стулом.
— Не говори так. Ты — лучшее, что случилось со мной за всю жизнь. Я не отдам тебя.
Вера долго смотрела на неё, потом вздохнула и погладила по голове.
— Ладно. Но нужно что-то решать. Нельзя вечно прятаться.
Они стали выходить только по ночам. Луна в этом мире была бледная, размытая, но света её хватало, чтобы не спотыкаться. Амелия водила Веру по дальним тропам, показывала заброшенные сараи и овраги, где можно было укрыться в случае опасности. Они говорили о пустяках, но в каждом слове сквозила невысказанная тревога.
В один из таких вечеров, когда они сидели на берегу ручья и слушали, как вода перебирает камни, Вера сказала:
— Знаешь, я ведь почти не помню, как жила раньше. Там, за стеной. Всё как в тумане. Только обрывки.
Амелия придвинулась ближе.
— А что помнишь?
Вера помолчала.
— Холод. Шум. Людей, которые куда-то бегут. И одиночество.
— У тебя никого не было?
— Был один человек. Но он... он ушёл. Оставил меня.
Амелия почувствовала укол в сердце.
— Ты любила его?
Вера покачала головой.
— Не знаю. Наверное, нет. Просто казалось, что вдвоём легче. А потом он исчез, и я осталась одна.
Она повернулась к Амелии и взяла её за лапу.
— А с тобой мне спокойно. Впервые за долгое время я не боюсь.
Амелия сжала её пальцы.
— И не надо бояться. Я никому не дам тебя в обиду.
Вера улыбнулась — грустно, но тепло, — и в этот момент луна вышла из-за туч, осветив их лица. Амелия увидела в глазах Веры отражение лунного света и вдруг поняла, что любит её. Любит так, как не любила никого и никогда. И от этого ей стало и радостно, и страшно одновременно.
Дни шли. Наступил ноябрь, и с ним пришли первые заморозки. Амелия заделала щели в окнах, натаскала дров, приготовила запасы на зиму. Вера помогала ей во всём, и они работали молча, слаженно, как будто всегда жили вместе. Иногда по вечерам Амелия читала ей вслух старые книги, найденные на чердаке, и Вера слушала, закрыв глаза. Это были простые истории о любви и разлуке, о верности и предательстве, и Амелия чувствовала, что каждая из них как-то отзывается в её сердце.
Однажды ночью, когда они лежали рядом на узкой кровати, Вера повернулась к ней и прошептала:
— Амелия, а что будет, если нас найдут?
Амелия не сразу ответила. Она смотрела в потолок, на трещину, похожую на ветку дерева.
— Не найдут, — сказала она. — Мы осторожны.
— А если всё-таки?
Амелия повернулась к ней.
— Тогда я пойду с тобой. Куда угодно. Хоть в туман.
Вера приподнялась на локте.
— Ты правда готова?
— Да.
Вера наклонилась и поцеловала её в лоб. Губы её были тёплые и мягкие.
— Ты удивительная, — прошептала она. — Я не заслуживаю тебя.
Амелия обняла её, прижав к себе, и они лежали так до самого утра, не говоря больше ни слова.
Но беда пришла, как всегда, неожиданно.
В середине декабря, когда выпал первый снег, в дверь дома постучали. Амелия в это время возилась на кухне, а Вера сидела у печи и штопала носки. Обе замерли.
— Амелия! — раздался голос Цельсия. — Открой!
Амелия выглянула в окно. На крыльце стояли Цельсий в своём нелепом котелке, Гортензия с лопаткой и робот Ровер, чьи глаза горели красным.
— Прячься, — прошептала Амелия Вере. — Быстро.
Вера скользнула за занавеску, в маленькую кладовку, где хранились припасы. Амелия поправила платье, глубоко вздохнула и открыла дверь.
— Добрый день, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чем обязана?
Цельсий смущённо кашлянул.
— Прости за беспокойство, Амелия. Мы... мы по поручению куратора. Проверяем дома на предмет... э-э... посторонних.
Гортензия закатила глаза.
— Да что ты мямлишь. Амелия, в городе говорят, что у тебя скрывается человек. Это правда?
Амелия выдержала её взгляд.
— Это ложь. Я живу одна.
Ровер выступил вперёд.
— Позвольте нам осмотреть дом, — произнёс он металлическим голосом. — Такова процедура.
Амелия преградила ему путь.
— У вас есть ордер?
Ровер замер.
— Что?
— Ордер на обыск. Бумага с подписью Цивокуна. Или вы действуете по своему усмотрению?
Цельсий растерянно посмотрел на Гортензию.
— Вообще-то ордера у нас нет. Ровер, мы не можем...
— Можем, — отрезала Гортензия. — Цивокун дал нам полномочия.
— Но не на обыск без разрешения, — возразил Цельсий. — Я читал устав...
Ровер повернулся к нему.
— Моя модель Д-986, буква Дальновидность. Я вижу, что в доме присутствует второе теплокровное существо. Оно находится за той занавеской.
Амелия похолодела.
— Это... это кошка, — пробормотала она. — Моя кошка.
Ровер покачал головой.
— Тепловой след слишком крупный для кошки. Это человек.
В наступившей тишине было слышно, как за окном падает снег. Амелия стояла, не зная, что делать. Гортензия уже подняла лопатку, готовая к бою.
— Вера, выходи! — крикнула Амелия, понимая, что игра окончена.
Занавеска отодвинулась, и Вера шагнула в комнату. Она была бледна, но держалась прямо.
— Я здесь, — сказала она. — Не трогайте Амелию.
Ровер направил на неё манипулятор.
— Вы арестованы.
Амелия бросилась между ними.
— Нет! Вы не смеете! Она ничего не сделала!
Гортензия усмехнулась.
— Она человек. Этого достаточно.
Цельсий, стоявший в стороне, переминался с ноги на ногу.
— Может, выслушаем её? — робко предложил он. — Вдруг она не враг...
— Цельсий, не будь идиотом, — оборвала его Гортензия. — Все люди — враги. Ты что, забыл, что случилось с Аканэ?
Цельсий побледнел и замолчал.
Амелия в отчаянии схватила Веру за руку.
— Мы уйдём вместе, — сказала она. — Прямо сейчас. Отпустите нас.
Ровер отрицательно покачал головой.
— Это невозможно.
И тогда Амелия сделала единственное, что пришло ей в голову: она встала перед Верой, раскинув лапы, и закричала:
— Тогда вам придётся сначала убить меня!
Гортензия шагнула вперёд, но Цельсий вдруг схватил её за крыло.
— Стой! — воскликнул он. — Мы не можем...
— Можем! — прорычала Гортензия, вырываясь. — Отойди, книгочей!
Ровер замер, пересчитывая варианты.
— Протокол не предусматривает применение силы к местным жителям, — произнёс он. — Но присутствие человека является угрозой высшего уровня. Я обязан доложить куратору.
Амелия не слушала. Она обернулась к Вере, и в глазах её стояли слёзы.
— Беги, — прошептала она. — Через заднюю дверь. Я задержу их.
Вера покачала головой.
— Я не оставлю тебя.
— Глупая! — Амелия толкнула её к выходу. — Беги, я догоню!
Но Вера не сдвинулась с места. Она взяла Амелию за плечи и заглянула ей в глаза.
— Я устала бежать, — сказала она тихо. — Я хочу остаться с тобой. Даже если это конец.
Амелия почувствовала, как по щекам катятся слёзы. Она хотела что-то сказать, но не могла — горло перехватило.
В этот момент Ровер снова подал голос:
— Принято решение: задержать человека и доставить к куратору для дальнейшего разбирательства. Амелия, вы будете допрошены отдельно.
Гортензия злорадно усмехнулась.
— Вот и поговорили.
Она шагнула к Вере, но Амелия снова встала между ними.
— Нет! Я не позволю!
Ровер протянул манипулятор и осторожно, но твёрдо отстранил её.
— Не мешайте, иначе будет хуже.
Амелия отбивалась, царапалась, кричала, но силы были неравны. Вера не сопротивлялась. Она стояла, опустив голову, и только смотрела на Амелию с бесконечной тоской.
Когда её выводили за дверь, Амелия рванулась следом, но Цельсий удержал её.
— Не надо, — пробормотал он. — Так будет лучше. Я прослежу, чтобы с ней обращались... прилично.
Амелия посмотрела на него с ненавистью.
— Лучше? — прошипела она. — Ты думаешь, что так лучше?
Цельсий отвёл глаза.
— Я не знаю. Прости.
И он ушёл, оставив Амелию одну в опустевшем доме.

Акт третий

Прошло три дня. Амелия не выходила из дома. Она сидела у окна, глядя на заметённую снегом тропинку, и ждала. Ждала, что кто-нибудь придёт, что-нибудь скажет. Но никто не приходил. Дом замер, как зверь, забившийся в нору, и только часы на стене тикали, отсчитывая бесконечные секунды.
Она не знала, что случилось с Верой. Представляла самое страшное: допросы, темницу, изгнание в туман, из которого не возвращаются. Или хуже — расправу, быструю и безжалостную, как удар ножа. От этих мыслей её мутило, и она часами лежала, свернувшись калачиком, не в силах ни есть, ни спать.
На четвёртый день пришла Тильда. Она постучала робко, как будто боялась потревожить. Амелия открыла не сразу — долго стояла у двери, прислушиваясь.
— Амелия, это я, — послышался голос. — Впусти.
Амелия отодвинула засов. Тильда вошла, кутаясь в серый платок. Лицо у неё было виноватое.
— Прости, — сказала она с порога. — Это я рассказала. Про тебя и... про неё.
Амелия ничего не ответила. Она смотрела мимо Тильды, в пустоту.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — продолжала Тильда, теребя край платка. — Но я боялась. Боялась, что если узнают, что я знала и молчала, мне не поздоровится. А теперь... теперь мне стыдно.
— Зачем ты пришла? — спросила Амелия глухо.
— Узнать, как ты. И... рассказать о Вере.
Амелия вскинула голову.
— Что с ней?
Тильда замялась.
— Её держат у Цивокуна. В башне. Говорят, он хочет... хочет использовать её, чтобы найти других людей. Или что-то вроде того.
— Она жива?
— Да. Пока жива.
Амелия закрыла глаза и прислонилась к косяку. Облегчение было таким сильным, что ноги подкосились.
— Спасибо, — прошептала она.
Тильда шагнула ближе.
— Амелия, послушай. Не делай глупостей. Не ходи туда. Цивокун не прощает. А если пойдёшь — погибнешь.
— Мне всё равно.
— Не говори так!
Амелия открыла глаза.
— Я пойду. Сегодня же.
Тильда схватила её за лапу.
— Нет! Ты не понимаешь! Там Ровер, там Гортензия, там... там Цивокун. Они не отпустят её. И тебя не отпустят.
Амелия мягко высвободила лапу.
— Я знаю. Но я должна попытаться.
Она собралась быстро: надела тёплый плащ, сунула в карман нож, которым обычно резала овощи, и вышла в метель. Тильда стояла на крыльце и плакала, но не окликала.
Город встретил её пустыми улицами. Снег завалил мостовую, и редкие прохожие торопились укрыться от непогоды. Амелия шла к башне, не оглядываясь по сторонам. В голове её стучала одна мысль: «Вера, Вера, Вера...»
У входа в башню её остановили. Двое рослых зверей с копьями преградили путь.
— Куда? — рявкнул один.
— К Цивокуну, — ответила Амелия. — По важному делу.
Стражники переглянулись.
— Цивокун не принимает.
— Передайте, что пришла Амелия. Та, у которой нашли человека.
Один из стражников скрылся за дверью. Через несколько минут он вернулся.
— Проходи. Куратор ждёт.
Амелия поднялась на пятый этаж. Лифт оказался неисправен, пришлось идти по лестнице. Ступени были холодные, каменные, и каждый шаг отдавался эхом.
В зале наверху её встретил человек. Среднего роста, среднего возраста, в чёрной футболке и синих джинсах. Цивокун Старум выглядел как самый обычный человек, но в его глазах было что-то такое, от чего Амелии стало не по себе.
— Амелия, — произнёс он ровным голосом. — Я ждал тебя.
— Где Вера? — спросила она, не здороваясь.
Цивокун слегка улыбнулся.
— Она в безопасности. Пока.
— Что вам нужно?
Цивокун подошёл к окну, за которым кружился снег.
— Мне нужно, чтобы ты поняла. Ты укрывала человека, а это преступление. По нашим законам за такое полагается изгнание. Но я готов проявить снисхождение.
— Чего вы хотите?
— Сотрудничества. Вера многое знает о мире за стеной. О людях, об их планах. Если она расскажет, я отпущу её. И тебя.
Амелия усмехнулась.
— Она не враг. Вы ошибаетесь.
Цивокун повернулся к ней.
— Все люди — враги. Рано или поздно они предают. Ты поймёшь это, когда будет слишком поздно.
— Мне всё равно.
Цивокун вздохнул.
— Ты так наивна. Но у меня нет времени на сантименты. Завтра Вера будет отправлена в туман. Если она не заговорит, то исчезнет навсегда. Если заговорит — останется жить. Выбирай.
Амелия сжала кулаки.
— Я хочу её видеть.
— Зачем?
— Чтобы поговорить.
Цивокун помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. У тебя есть полчаса.
Веру держали в комнате на четвёртом этаже, под замком. Когда Амелия вошла, она сидела на кровати, обхватив колени руками. Увидев Амелию, она вскочила.
— Амелия! Зачем ты пришла?
— Чтобы забрать тебя.
Вера покачала головой.
— Это невозможно. Они не отпустят.
Амелия подошла и обняла её. Вера была холодная, как лёд, и Амелия почувствовала, как её бьёт дрожь.
— Я не уйду без тебя.
Вера отстранилась и заглянула ей в глаза.
— Послушай меня. Завтра меня отправят в туман. Это верная смерть. Но если я соглашусь говорить, они, может быть, отпустят тебя. И ты вернёшься домой.
— Нет! Я не хочу домой. Я хочу быть с тобой.
Вера погладила её по щеке.
— Ты не понимаешь. Я не могу рассказать им то, что они хотят. Потому что я сама не знаю. Я не помню. А они не поверят.
Амелия прижалась к ней лбом.
— Тогда бежим. Сейчас. Ночью.
— Куда? Туман повсюду. Нас поймают.
— Всё равно. Лучше умереть вместе, чем жить врозь.
Вера долго смотрела на неё, потом медленно кивнула.
— Хорошо. Попробуем.
Ночью они выскользнули из комнаты. Замок оказался старым, и Амелия сумела открыть его ножом. Коридоры были пусты, только где-то внизу гудел Ровер, заряжая батареи. Они крались по лестнице, держась за руки, и сердце Амелии колотилось так громко, что, казалось, слышно на весь этаж.
Они почти добрались до выхода, когда из тени выступила Гортензия.
— Стоять! — гаркнула она, замахиваясь лопаткой.
Амелия толкнула Веру к двери.
— Беги!
Но Вера не побежала. Она встала рядом с Амелией, и в глазах её была решимость.
— Мы уходим вместе, — сказала она.
Гортензия рассмеялась.
— Какие трогательные. Только никуда вы не уйдёте.
Она бросилась на них, но в этот момент из-за спины Амелии вылетел вихрь. Цельсий, выскочивший из бокового прохода, завертел хвостом, и воздушный поток сбил Гортензию с ног.
— Бегите! — крикнул он. — Я задержу её!
Амелия не стала спорить. Схватив Веру за руку, она выбежала наружу.
Они бежали через ночной город, скользя по обледенелой мостовой. Снег слепил глаза, ветер выл, как дикий зверь. Позади слышались крики — это Ровер и стражники бросились в погоню.
— Сюда! — Амелия свернула в переулок.
Они петляли между домами, пока не вырвались за городскую стену. Впереди темнел лес, а за ним — стена тумана, мутная и зловещая.
— Куда мы бежим? — задыхаясь, спросила Вера.
— К стене. Там туман. Может, скроемся.
— Но туман смертелен!
— Может, и нет. Ведь ты пришла оттуда.
Вера остановилась.
— Амелия, я не знаю, как я сюда попала. Может, меня просто выбросило. Я не помню.
Амелия схватила её за руку.
— Всё равно. Идём.
Они дошли до стены тумана на рассвете. Туман клубился, переливался, как молоко, в которое подмешали серебро. От него веяло холодом и чем-то незнакомым — не запахом, а скорее ощущением чужого присутствия.
Позади послышались шаги. Ровер и несколько стражников приближались.
— Стойте! — крикнул Ровер. — Дальше нельзя!
Амелия обернулась.
— Прощай, Ровер. И передай Цивокуну, что он не прав.
Ровер замер, не зная, что делать.
Амелия повернулась к Вере.
— Готова?
Вера сжала её лапу.
— Готова.
И они шагнули в туман.
Туман был густой, как вата. Он обволакивал, забирался под одежду, ледяными пальцами трогал лицо. Амелия шла, не разбирая дороги, крепко держа Веру за руку. Вокруг не было ничего — только серое марево, в котором тонули все звуки.
— Вера, — позвала она. — Ты здесь?
— Здесь, — отозвалась Вера. — Я с тобой.
Они шли долго, или, может быть, совсем недолго — время в тумане текло иначе. Амелия уже не чувствовала холода, только усталость, огромную, как море.
— Мы, кажется, заблудились, — сказала Вера.
— Это неважно, — ответила Амелия. — Главное, что мы вместе.
Она остановилась и прижалась к Вере. Та обняла её, и они стояли так, покачиваясь, как два дерева на ветру.
— Амелия, — прошептала Вера. — Если мы не выберемся...
— Молчи. Не надо.
— Нет, послушай. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Люблю так, как не думала, что смогу полюбить кого-то в этом мире.
Амелия подняла голову и посмотрела в её серые глаза, которые теперь казались бездонными.
— И я тебя люблю, — ответила она. — Ты — моё всё.
Вера наклонилась и поцеловала её. Поцелуй был горьким от слёз и сладким от отчаяния. Амелия закрыла глаза, отдаваясь этому мгновению, и в этот момент туман начал рассеиваться.
Перед ними открылся склон холма, залитый неярким утренним светом. Внизу, в долине, текла река, а за ней поднимался город — другой, незнакомый, с высокими башнями и стеклянными куполами.
— Где мы? — прошептала Вера.
Амелия огляделась.
— Не знаю. Это не наш мир.
Они стояли на границе, держась за руки, и смотрели на чужой город. Позади, за спиной, клубился туман, отрезая путь назад. Впереди — неизвестность.
— Что теперь? — спросила Амелия.
Вера улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, открыто.
— Теперь мы начнём всё сначала. Вместе.
И они пошли вниз, к городу, не зная, что ждёт их там, но зная, что больше никогда не расстанутся.
...Так закончилась их жизнь в мире за стеной. Говорят, что Цивокун ещё долго искал их, но туман не отдал своих. А в пустом доме на опушке леса ещё долго стояла тишина, и только ветер гулял по комнатам, перебирая страницы забытых книг.
Маленькая панда Амелия и человек по имени Вера не вернулись. Но в том мире, за туманом, где они очутились, рассказывали, что в один из домов на окраине поселилась странная пара: маленькое чёрно-белое существо и высокая бледная женщина. Они жили тихо, ни с кем не общались, но каждый вечер выходили на крыльцо и смотрели на закат, держась за руки. И если прохожие замечали их, то отводили глаза, чувствуя, что перед ними — любовь, которая прошла через туман и не сломалась.
А больше о них ничего не известно. И, наверное, не нужно. Потому что любовь — она ведь не для чужих глаз. Она для двоих.