---

Я добрался до этой позиции, переставляя фигуры под какую‑то музыку. Не помню, что слушал, но, наверное, что‑то случайное — скорее всего, какой‑нибудь джаз.

В любом случае, я только что дочитал интервью с Давидом Бронштейном, где он с грустью говорил о нехватке творчества на высших уровнях шахмат в наши дни. Я очень уважаю мнение Бронштейна, и у меня в голове тут же закрутилась фантазия: будто я обыгрываю Каспарова, а Бронштейн смотрит и одобрительно восхищается моим творческим гением. Но к Каспарову у меня, пожалуй, ещё больше уважения, так что в каком‑то странном одновременном сдвиге я вдруг почувствовал, что я и сам — Каспаров, и что он тоже одобрил бы мою игру.

В общем, всё это немного сонно и запутанно, но когда я сделал необычный и крайне сомнительный ход 7…Ng4, я был за чёрных, и Каспаров корчил гримасы весёлого презрения, а я радовался, что бросаю вызов общепринятым представлениям о контроле над полем d5. Потом, после 13.Bxe6 (на самом деле это ошибка: выигрывает 13.Rxf6), я уже точно был за белых, и Каспаров выглядел так, будто нашёл и сыграл ту самую идею белых, но при этом явно переживал, что его вот‑вот поставит мат какой‑то никому не известный игрок вроде меня. Этот поток мыслей прервал телефонный звонок после 16‑го хода белых, и «Каспаров» был спасён. Сны бывают восхитительно туманными, но я отвлёкся.

Главная цель этого маленького «сонного» сценария — вызвать у читателя отклик и предложить подумать, что этот отклик говорит о его личности и её связи с шахматами. Кто‑то сочтёт это неуместным и бесполезным, кто‑то — слегка забавным, но надуманным. В любом случае ваша реакция — это суждение, основанное на вашей личности, так что воспользуйтесь шансом поразмышлять о своём шахматном мышлении в целом, о своём отношении к игре и о том, как оно формируется вашей личностью.

Чтобы извлечь максимум пользы из этой книги, будет полезно немного подумать, склонны ли вы в повседневной жизни «продумывать» решения или скорее «чувствовать» их. Берёте ли вы ответственность за свои действия? В чём вы склонны себя обманывать? Часто ли расстраиваетесь из‑за мелочей или одержимы тем, чтобы всё было сделано идеально?

Какими бы ни были ваши ответы, то, как вы подходите к шахматам, может многое рассказать о том, кто вы есть, — и это хорошо, если вам хочется это знать. Лично я сильно улучшил свою игру, когда задумался о своей личности и о том, как она меняется. В целом я любознательный, беспокойный, идеалистичный и безнадёжно непрактичный. В шахматах это проявляется как острая способность понимать, почему я делаю те или иные ошибки, но заодно лишает меня соревновательного драйва: я слишком увлечён идеями, чтобы быть серьёзным шахматным бойцом. Кроме того, во время партии я очень хорошо чувствую, как может развиваться игра, и поэтому неплохо оцениваю позиции, но результат поединка не всегда для меня главное, поэтому в критические моменты мне часто не хватает решимости, и я теряю нить, когда игра перестаёт соответствовать моему представлению о том, какой она должна быть.

Переосмысление психологии шахмат
«Мы должны начать с субъективного».
Ж. П. Сартр

Должен признаться, дальше я, возможно, выхожу за пределы своей компетенции. У меня нет формального образования в области психологии или нейронауки, и идеи, которые я здесь выдвигаю, стоит воспринимать с должной осторожностью. Тем не менее я достаточно уверен, чтобы ими поделиться, и надеюсь, что читатель отнесётся к тому, что последует, с пониманием.

Шахматы давно вызывают большой интерес у психологов, потому что это относительно чёткая система, в рамках которой можно анализировать человеческое мышление. Однако, насколько я могу судить, большинство крупных академических исследований шахмат упускают многое из того, что существенно для того, как шахматист думает и чувствует.

К числу наиболее широко задокументированных психологических исследований шахмат относятся работы: Дьякова, Рудика и Петровского (1927), Абрахамса (1951), Де Грута (1966), Чейза и Саймона (1973), Холдинга и Рейнольдса (1982) и Роббинса с соавторами (1996). Я не собираюсь рассматривать их все вместе или преуменьшать ценность тех чрезвычайно полезных прозрений о шахматном мышлении, которые они дали, но мне кажется, что они склонны воспринимать шахматы почти исключительно как когнитивное занятие, где ходы выбираются, а позиции понимаются только на основе мысленных шаблонов и логических выводов.

Большая часть этих работ посвящена реконструкции позиций на доске, роли памяти, важности распознавания шаблонов и эмпирическим соображениям о развитии интуиции или «видения» в шахматах. Многое из этого интересно и полезно для понимания работы человеческого разума, но, на мой взгляд, игнорируя то, как участие в человеческой борьбе влияет на когнитивные функции, эти авторы упускают важнейшую особенность шахматного состязания — эмоции.

Справедливости ради, все они в той или иной степени упоминают роль эмоций в шахматах: например, в советском исследовании 1927 года в список «Важных характеристик для успеха на высших уровнях шахмат» включены «дисциплинированные эмоции», «самоконтроль» и «крепкие нервы». И всё же эмоции, похоже, считаются чем‑то отдельным от того, как функционирует шахматное мышление. Удивительно, что это сохранялось так долго, ведь ещё в 1930‑х годах в работах Блюменфельда было показано, что мышление шахматиста отличается исключительным эмоциональным содержанием по сравнению с другими видами мышления.

Даже в классической книге Крогиуса «Психология в шахматах» (1976), где эмоциям уделено немало внимания и есть целая глава «Эмоции в шахматах», не предлагается какой‑либо систематической теории связи между «шахматными эмоциями» и «шахматным мышлением». Приводится несколько анекдотов, но, похоже, предполагается, что эмоции — это временное и мимолётное явление, которое нужно контролировать при необходимости, а не нечто постоянно присутствующее и интегрированное в наши мыслительные процессы.

В 5‑й главе «Психологии шахмат» Хартстон и Уэйсон дают отличный обзор большинства упомянутых выше психологических исследований, но затем делают важное уточнение:

«Нам кажется, что теории, связанные с экспериментами по реконструкции позиций, представляют идеализированную картину мастерства в шахматах, которая может вводить в заблуждение. Игра в шахматы (на любом уровне) — это не просто мозговая деятельность, представляющая собой бессознательный поиск, направляемый 100 000 шаблонов в долговременной памяти. Как согласится любой игрок, очень часто именно надежды и страхи влияют на выбор хода. Известно, что более слабый игрок склонен преувеличивать как свои преимущества, так и недостатки: он думает, что у него выигрыш в хорошей позиции и проигрыш в плохой. Эта эмоциональная уязвимость менее очевидна на более высоких уровнях…»

Моя первая мысль по этому поводу связана с тем, что это может значить для способностей, необходимых для хорошей игры в шахматы. Возможно, с похожей мыслью гроссмейстер Джонатан Левитт в своей оригинальной и увлекательной книге «Гений в шахматах» предлагает уравнение: ваш шахматный рейтинг после многих лет напряжённой работы будет стремиться к десятикратному значению вашего IQ плюс тысяча.

Это, мягко говоря, спорно, и если это не фундаментально ошибочно, то как минимум неполно. Как и упомянутые выше авторы, Левитт признаёт, что определённый уровень эмоционального контроля необходим для успеха в шахматах, но затем более или менее игнорирует его в своём уравнении. Он говорит, что «концентрация и способность противостоять эмоциональным силам — черты, тесно связанные с интеллектом», но разве это связано именно с IQ? Не знаю ни одного теста на IQ, где измерялась бы способность сохранять спокойствие.

Нет, если уравнение Левитта вообще имеет смысл (а не стоит отбрасывать столь смелую формулировку с ходу), то в него нужно включить и другие аспекты интеллекта — в частности, «эмоциональный интеллект». Этот термин стал широко известен после огромного успеха книги Дэниела Гоулмана с тем же названием (1995) и подзаголовком «Почему он может значить больше, чем IQ». Многие знакомы с понятием IQ и пытались связать его с шахматами, но «EQ» (эмоциональный интеллект) — относительно новое понятие, и оно имеет большую ценность, когда мы рассматриваем распространённые причины шахматных ошибок.

Фактически я пришёл к мысли, что какая‑то связь между шахматными способностями и «интеллектом», вероятно, существует, но нам нужно гораздо более широкое и гибкое представление об интеллекте, чтобы эта идея выглядела правдоподобно. Более того, как, надеюсь, продемонстрирует моя иллюстрация семи смертных шахматных грехов, есть основания считать, что не только ваша способность распознавать и использовать свои эмоции не менее важна, чем то, как вы думаете, но и то, что мышление и чувство неразрывно связаны.

Помимо Гоулмана, Дамасио («Ошибка Декарта», «Ощущение того, что происходит»), Леду («Эмоциональный мозг»), Гринфилд («Частная жизнь мозга») и многие другие начали утверждать, что любая мысль имеет определённое эмоциональное содержание. Например, доктор Дамасио предполагает, что не существует единого химического вещества для эмоций: эмоции складываются из целого комплекса химических веществ и процессов по всему телу, которые переплетаются с ассоциациями, заложенными по всему мозгу.

Это предположение основано на изучении пациентов с определённым типом повреждения мозга (цепь префронтальной миндалины), которое напрямую не затрагивало когнитивные способности или IQ. Эти люди в некотором смысле были похожи на мистера Спока из «Звёздного пути» — ультрарационального полувулканца, который блестяще рассуждал, но подавлял все эмоции.

Любопытная вещь, вытекающая из работы Дамасио, заключается в том, что реальный «Спок» из жизни испытывал бы проблемы с принятием решений и мог бы стать обузой для звездолёта «Энтерпрайз». Несмотря на сохранённый интеллект, пациенты Дамасио принимали катастрофические решения в деловой и личной жизни и мучительно долго колебались даже из‑за простых решений вроде того, когда назначить встречу. Доктор Дамасио утверждает, что их решения так плохи, потому что они больше не могут опираться на своё «эмоциональное обучение», которое хранится (в значительной степени) в префронтальной миндалине. Без этого источника чувств всё, что предстаёт перед сознанием, приобретает своего рода унылую нейтральность, и у нас нет эмоциональных подсказок, позволяющих почувствовать предпочтение или склонность.

Данные такого рода привели Дамасио (и многих других после него) к контринтуитивному выводу о том, что чувства, как правило, необходимы для рациональных решений. Эти чувства указывают нам правильное направление, после чего в дело вступает сухая логика. Таким образом, эмоциональный мозг участвует в рассуждении не меньше, чем думающий мозг.

Чтобы подкрепить эту мысль, вспомните, что эксперименты показали: люди категорически отказываются пить сок из новенькой стерилизованной бутылки для сбора мочи; невозможно заставить людей есть помадку, выпеченную в форме собачьих экскрементов; и хотя слюна сама по себе не отвратительна, пока она у нас во рту, большинство людей не станут есть суп из миски, в которую они сами плюнули. Мы далеко не так рациональны, как склонны думать, и в целом нами руководят чувства. Многие из нас придумывают рациональные объяснения своих действий или решений для себя или других, потому что не хотят считать себя зависимыми от чувств. Действительно, мы пренебрежительно называем таких людей (а на самом деле — всех нас) «иррациональными».

Если эта линия рассуждений верна, это означает, что каждый раз, когда вы обдумываете ход над доской, вы также испытываете какие‑то эмоции, — и в этом нет ничего удивительного! Учитывая, что шахматы, как считается, были придуманы для имитации войны, вполне логично, что мы испытываем эмоции в пылу сражения. Я считаю, что именно в этом кроется главная ошибка упомянутых психологических исследований: они абстрагированы от этого сражения. Шахматист «думает» не так, когда он удалён от эмоционального напряжения состязания, потому что обстоятельства не заставляют его «чувствовать» те же эмоции. Ошибка этих психологов состояла в том, что они считали, будто когнитивные функции работают полностью отдельно от эмоций и, следовательно, примерно одинаково в эксперименте и за доской. Но на самом деле есть все основания полагать, что мышление шахматиста насквозь пропитано эмоциями. Так что тому, кто изобразил шахматы как «рай рациональности», я бы ответил, что такая утопия, возможно, и существует, но она построена на эмоциональном фундаменте.

Старые привычки; новые решения
«Всё во вселенной находится внутри тебя. Спрашивай всего у себя».
Руми

Мы подошли к концу предисловия, но только начинаем саму шахматную книгу. Я предположил, что хороший способ осмыслить ценность шахмат — рассматривать их как возможность испытать радость «интеллектуальной продуктивности». Далее я предположил, что мы сами являемся инструментами этой продуктивности и привносим в шахматы свой характер через личные мысли и эмоции.

Из‑за сложной природы игры и ещё более сложной природы нас самих мы все находимся в «греховном состоянии» в том смысле, что у нас нет чёткого и окончательного представления об игре и о том, как к ней подходить. Это состояние порождает определённые грехи, которые являются источниками ошибок в шахматах. Наша относительная склонность к этим грехам связана с нашей личностью, но у всех нас есть единая психофизическая конституция, которая принимает шахматные решения на основе и мысли, и эмоции. Следующие главы посвящены этим мыслям и эмоциям.

Для большинства, если не для всех читателей, процессы принятия решений в значительной степени привычны и устойчивы к изменениям. Поэтому мой акцент будет не только на том, чтобы научиться думать и чувствовать по‑другому, но и на том, чтобы отучиться от тех процессов, которые явно мешают делать хорошие ходы. Чтобы это было эффективно, от читателя потребуются открытость ума и честность.

Поэтому я надеюсь, что следующие главы дадут вам хорошую карту, чтобы ориентироваться в своих мыслях и чувствах применительно к шахматам, но я не знаю территории — она, разумеется, полностью принадлежит только вам.