---

Тормозные колодки взвизгнули, когда я притерлась к поребрику у школьных ворот. Грязно-серый апрель в Петербурге пах не весной, а мокрой пылью и дешевым бензином. Я заглушила мотор. Виталик задерживался, как обычно. Семнадцатый год — это время, когда ты либо пытаешься стать взрослым, либо прячешься от этого в душных кабинетах после уроков.

Из дверей школы вывалилась толпа. Среди пестрых курток и рюкзаков Залина выделялась сразу. Она не шла — она транслировала себя в пространство. Белое кашемировое пальто, расстегнутое вопреки сырому ветру, тяжелые ботинки на платформе, которые на ней выглядели не грубо, а вызывающе. Рядом, чуть позади, семенила Саша. Пухлая, с мягким лицом, которое сейчас казалось каким-то пожеванным. В руках у Саши был тяжелый кожаный шоппер Залины и еще какой-то пакет.

Я смотрела, как Залина остановилась, чтобы поправить шнурок. Она просто выставила ногу, и Саша, не дожидаясь просьбы, присела на корточки, отставив сумки в сторону. Движения Саши были отточенными, рабскими. Она протерла лакированный носок ботинка своим платком, что-то быстро прошептала. Залина даже не взглянула вниз. Она смотрела прямо на мою машину, щурясь от блеклого солнца.

— Виталик скоро выйдет? — спросила я сама себя, хотя знала, что смотрю не на брата.

Я вышла из машины, оперлась о дверь и закурила. Горький дым обжег горло. Залина направилась ко мне, Саша покорно следовала за ней, нагруженная вещами.

— Брось это, — сказала Залина, остановившись в двух шагах. — Воняет дешево. И у школы курить не стоит, Насть. Подаешь дурной пример брату.

Голос у нее был ровный, лишенный подростковой визгливости. В нем чувствовался металл, обернутый в дорогой шелк. Я затянулась последний раз и щелчком отправила окурок в урну. Послушалась. Сама не поняла, почему. Внутри шевельнулось странное чувство — не злость, а какая-то тягучая готовность подчиниться этой уверенности.

— Ты ведь знаешь, как меня зовут, — я постаралась, чтобы голос звучал твердо.

— Я много чего знаю. — Залина подошла ближе. — Знаю, что ты возишь Виталика, потому что тебе больше нечем заняться. Работа в коворкинге на фрилансе — это ведь не работа, правда? Это имитация. Тебе скучно. Тебе не хватает стержня.

Она протянула мне руку. У нее были длинные, тонкие пальцы с безупречным маникюром. Кожа казалась прозрачной. Я смотрела на эту ладонь, и в голове что-то щелкнуло. Воздух между нами стал плотным, как кисель. Саша рядом тихо хмыкнула, и это вывело меня из равновесия. Я наклонилась и, вместо того чтобы пожать руку, коснулась губами прохладной кожи. Это было безумие. Психологический сбой.

Залина не отстранилась. Она лишь чуть приподняла бровь.

— Ого, — выдохнула Саша, и тут же получила короткий, хлесткий подзатыльник.

— Тише, Саш. Взрослые разговаривают, — бросила Залина, не глядя на нее. — Прогуляемся по парку, Насть? Твой брат еще долго будет переписывать контрольную.

Мы шли по дорожкам. Саша плелась в пяти шагах сзади, как тень. Залина говорила о чем-то отвлеченном — о выставках, о том, как ей надоел этот город. И вдруг остановилась.

— Кажется, испачкала, — она указала на край своей туфли.

Я посмотрела на ботинок. Маленькое пятнышко засохшей грязи. Я присела, потянулась к карману за салфеткой, но поняла, что их нет.

— Языком, — просто сказала Залина.

Мир сузился до этой лакированной поверхности. Я чувствовала на себе взгляд Саши — в нем была смесь торжества и ужаса. Внутри меня все протестовало, но это была лишь поверхностная рябь. Глубже, под слоем гордости, жила странная жажда капитуляции. Я сделала то, что она сказала. Вкус кожи и уличной пыли. Унижение не обожгло, оно заполнило меня, как холодная вода заполняет трюм тонущего корабля.

— Умница, — Залина погладила меня по волосам. — Ты ведь понимаешь, почему ты это сделала? Ты устала быть сильной, Настя. Тебе это не идет. Тебе нужен кто-то, кто будет просто говорить, что делать.

***

Следующие две недели превратились в туман. Я заезжала за ней каждый день. Она заставляла меня переодеваться в то, что ей нравилось — слишком открытое, слишком тонкое для питерской весны. Она хозяйничала в моей машине, курила мои сигареты и тушила их о коврик. 

Апогеем стал «МакАвто».

— Сними кофту, — приказала она, когда мы подъезжали к терминалу заказа.

— Что? Залина, там люди, там камеры.

— Сними. И сделай заказ с голой грудью. Или можешь прямо сейчас высадить меня и забыть мой номер. Выбирай.

Я сняла. Я чувствовала себя освежеванной тушей под взглядом прыщавого парня на выдаче, который краснел и заикался, протягивая мне пакет с бургерами. Залина в это время спокойно сидела в телефоне, даже не глядя в мою сторону. Но я видела отражение ее губ в боковом стекле — она улыбалась.

Саша таяла на глазах. Она больше не носила сумки, ее не звали на прогулки. Она стала лишней деталью в механизме, который выстроила Залина. Однажды Саша подкараулила меня у подъезда.

— Ты думаешь, ты особенная? — спросила она, и ее лицо мелко дрожало. — Она просто меняет игрушки. Я хочу вернуться. Что мне сделать?

Залина, узнав об этом разговоре вечером, лишь рассмеялась.

— О, она хочет реванша? Хорошо. Устроим честное соревнование. У меня на даче в Комарово. Кто больше вытерпит, та и останется рядом. Вы сами подготовите инструменты. Розги. Нарвите, замочите, чтобы были гибкими. Завтра утром едем.

***

Дача в Комарово была пустой и холодной. Огромные панорамные окна выходили на голые сосны. Мебель, закрытая чехлами, напоминала призраков. Залина сидела в глубоком кресле, закинув ногу на ногу. В руках у нее был стакан с минералкой.

На полу перед ней лежали два пучка ивовых прутьев. Мои были длинными, тонкими, тщательно очищенными от почек и вымоченными в соленой воде почти сутки. Они блестели, как живые змеи. Сашины выглядели короче и грубее.

— Раздевайтесь. Обе, — скомандовала Залина. — До пояса. Становитесь к подоконнику.

Холодный воздух коснулся кожи, покрывая ее мурашками. Саша всхлипнула, ее плечи затряслись. Я молчала. Внутри была какая-то гулкая пустота, готовность принять всё, что последует.

— Настя, бери свои. Начинай с Саши. Десять ударов. Сильно. Если будешь жалеть — добавлю тебе лично.

Я взяла пучок. Прутья были тяжелыми и холодными. Саша уперлась руками в широкий гранитный подоконник, выставив спину. Я замахнулась.

Свист рассекаемого воздуха — и первый удар лег поперек ее бедер. Саша вскрикнула, ее тело дернулось вверх. На бледной коже моментально проступила белая полоса, которая тут же начала наливаться густым жаром.

— Еще, — холодно сказала Залина.

Я била ритмично. Два, три, четыре. Пятый удар пришелся чуть ниже. Саша уже не кричала, она скулила, вжимаясь лбом в холодное стекло. С каждым разом моя рука действовала всё увереннее. Это была не злость на нее, это была попытка доказать Залине, что я — лучший инструмент в ее руках. 

— Десять. Достаточно, — Залина отпила воды. — Теперь ты, Саша. Твоя очередь. Постарайся. От этого зависит, пойдешь ты пешком до станции или поедешь в тепле.

Я встала на место Саши. Оперлась на подоконник. Вид за окном был серым и безжизненным. 

Первый удар Саши был хаотичным и болезненным. Она била с отчаянием утопающего. Боль была не острой, она была объемной. Казалось, кожа лопается, хотя я знала, что прутья гибкие. Жар начал распространяться от поясницы вниз. Я стиснула зубы, чувствуя, как ногти впиваются в гранит.

— Слабо, Саша, — Залина зевнула. — Настя даже не поморщилась. Еще десять. И вкладывай вес.

Саша замахнулась снова. Теперь она била прицельно, в одно и то же место. Боль стала пульсирующей. Каждый новый удар накладывался на предыдущий, создавая зону сплошного онемения и жжения. Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается — не кости, а остатки той Насти, которая когда-то считала себя независимой. 

Залина подошла ближе. Я слышала ее шаги, шорох ткани ее брюк. Она наклонилась к моему уху.

— Терпи, — прошептала она. — Терпи ради меня.

И я терпела. Саша била уже не десять, а пятнадцать, двадцать раз. Она задыхалась, ее движения стали рваными. Мое тело горело. Каждый свист розги заставлял мышцы непроизвольно сокращаться. Психологический барьер пал: я больше не была человеком, я была объектом, который испытывают на прочность. В этом была странная, извращенная чистота. Никаких мыслей о будущем, о Виталике, о жизни. Только холодный гранит под пальцами и огненный ритм за спиной.

— Хватит, — Залина коснулась плеча Саши, и та выронила розги. Прутья с сухим стуком упали на паркет. — Посмотри на нее, Саша. Она даже не обернулась. Она сильнее тебя. Она хочет этого больше.

Я медленно выпрямилась. Спина и бедра горели так, будто меня приложили к раскаленной плите. Оборачиваться было больно. Саша стояла, закрыв лицо руками. Она выглядела жалкой. 

— Одевайтесь, — Залина вернулась в кресло. — Саша, сумку я оставлю себе. Настя отвезет меня в город. Ты — на электричку. Деньги на билет в прихожей.

Саша не сказала ни слова. Она быстро натянула кофту и выбежала из комнаты, даже не взглянув на нас. Дверь дома хлопнула, и в гостиной воцарилась тишина.

Я надела свою одежду. Ткань коснулась избитой кожи, и я невольно вздрогнула, зашипев от боли. Залина смотрела на меня с интересом, как ученый смотрит на удачный эксперимент.

— Ты победила, — сказала она. — Иди сюда.

Я подошла и опустилась на колени у ее кресла. Боль в теле была фоном, главной была тишина в голове.

— Тебе больно? — она положила руку мне на затылок, слегка сжав пальцы.

— Да.

— Хорошо. Это значит, что ты живая. И это значит, что ты теперь моя. Полностью.

Я прижалась лбом к ее колену. У меня не было сил спорить, не было желания уходить. За окном в Комарово сгущались сумерки. Серый питерский день умирал, оставляя после себя только холодную пустоту и пульсирующий жар внизу спины — единственное доказательство того, что я еще существую. 

Мы сидели так долго. Залина молчала, перебирая мои волосы. В этой тишине не было ни тепла, ни уюта. Только жесткий реализм ситуации: я обменяла свою свободу на право быть инструментом в руках восемнадцатилетней девчонки, которая видела людей насквозь и не знала жалости. 

— Поехали домой, — наконец сказала она, вставая. — Завтра мне рано в школу. И не забудь, ты должна встретить меня ровно в три.

Я встала, превозмогая резкую боль в мышцах. 

— Да, Залина.

Мы вышли из дома. Моя машина стояла на засыпанной хвоей дорожке, серая и обыденная. Я села за руль, осторожно устраиваясь на сиденье. Боль была честной. Она не лгала. В отличие от всей моей предыдущей жизни, этот вечер был предельно настоящим.

Залина села рядом, включила музыку — что-то холодное, электронное, с низкими басами, которые отдавались вибрацией во всем моем израненном теле. Я завела мотор и выехала на шоссе. Впереди были огни города, который никогда не прощает слабости, но сегодня мне было все равно. Я больше не выбирала дорогу. За меня ее выбрали другие. И в этом, как ни странно, заключалось мое единственное и окончательное спасение.