Загрузка данных

 Мне всегда казалось, что я лишний в этом мире. Нет, не то чтобы я был унылым, депрессивным говном, просто я не испытывал чувства единства с кем или чем-либо. Это похоже на то, как атеист заходит в храм, вроде там такие же люди как и ты, но ты понимаешь, что тебе там не место, не место среди них. Я видел окружающих, слышал их разговоры, но чувствовал, будто между мной и ими толстое матовое стекло. Я общался с одноклассниками, с соседями, с друзьями. В какой-то момент я научился реагировать на людей, и со стороны казалось, что я нормальный, такой как все. Я улыбался, когда это было нужно, смеялся, когда все смеялись, но внутри меня сидел оператор, который в нужный момент нажимал нужные кнопки. «Смотрите, — думал я, — вот он смеётся над тупой шуткой. А вот она кокетливо поправляет волосы. Интересно, они сами это чувствуют или тоже просто играют?»
  Отец махнул на меня рукой ещё  в начальной школе и полностью переключился на воспитание Макса . А мама говорила, что у меня «свой путь». Мама... Как я скучаю по ней. С мамой мне было легко. С ней не нужно было притворяться. И с Максом тоже. Макс, хоть и подкалывал меня, пытаясь растормошить своей неуёмной энергией, но он никогда не требовал от меня соответствовать чужим ожиданиям. Когда нам исполнилось 6 лет, родители пригласилили всех родственников и друзей на праздник. Мама с тетей Леной, бабушкой и парой других женщин крутились на кухне, накрывали на стол, отец рассказывал дяде Андрею о своих планах открыть собственный автосервис, попутно опустошая бутылку коньяка, а по дому носилась целая орава детей с игрушечными пистолетами. Макс, конечно, был в центре этой ватаги. Он размахивал пластиковым автоматом, выкрикивал что-то героическое, и все велись на его авантюры. Он был солнцем, вокруг которого вращались эти маленькие планеты. Заметив меня, Игорь, сын нашей соседки, спросил, почему я не играю с ними? Макс знал, что я не люблю сборища народа, он прикрыл меня, сказав, что я - их полководец, и их задача - защищать меня от врагов. И дети продолжили играть, не вовлекая меня в свою шумную баталию, при этом не считая меня отщепенцем. Макс всегда прикрывал меня. А позже я привык. Я научился маскироваться так хорошо, что окружающие поверили в мою «нормальность». Я обзавелся друзьями, а в девятом классе  даже начал встречаться с девушкой. Мы вместе гуляли по унылым городским улицам, смотрели сериалы, играли в War Craft по вечерам, обсуждали музыку и её недалёких подружек. Я был идеальным парнем — внимательным, тихим, предсказуемым. Но каждый раз, когда наступала ночь, я смотрел в потолок и чувствовал, что нахожусь в  этом грёбаном храме, где все молятся богам, в которых я не верю. Я даже любил её, наверное. Но моя любовь была как любовь астронома к далёкой звезде — красиво, безопасно и смертельно далеко. Через полгода я трусливо написал ей: "Марин, прости, нам надо расстаться. Я мудак." 
Летом, перед 11 классом, я жестко поцапался с отцом. Он всю ночь проторчал в своём сервисе, выполнял какой-то срочный ремонт, Макс помогал ему. Отец с порога накинулся на меня  — даже ботинки не снял, так и топал в грязных кроссовках по чистому полу. Я сидел на кухне, пил чай и перечитывал «Властелин колец».
— Ты хоть понимаешь, что такое семья? — заорал он, сбрасывая ветровку на стул. — Мы с Максом вкалывали всю ночь без продыху, а ты? Книжки читаешь?
Я не успел открыть рот. Он продолжал:
— Ты даже не пытаешься научиться, освоить реальный навык! Посмотри на своего брата, он растет нормальным парнем, а ты - сопля розовая, летаешь в своих фантазиях и только и знаешь что книжки читать да в компьютере пропадать. 
— Бать, хорош, - Макс стоял в дверях, мокрый от пота, с чёрными разводами масла на щеке, он переводил взгляд с отца на меня, - Должен же кто-то в нашей семье быть умным и поступить в институт. Ну не интересно Кирюхе с машинами возиться, пусть наукой занимается, что ты к нему пристал.
 Я смотрел на красное лицо отца, на жилы, вздувшиеся на шее, и вдруг отчётливо понял: моё существование было для него как заноза, которую нельзя вытащить, потому что она уже срослась с кожей.
Я закрыл книгу. Не хлопнул, не бросил, а просто аккуратно положил на стол закладкой вниз, посмотрел отцу в глаза.
 — Что, пап, стыдно что у тебя такой сын как я? Стрёмно что я не расту твоей копией? Да срать я хотел на эти машины. Я не хочу и не буду ковыряться в вонючих железяках и мне пофигу что ты об этом думаешь.
 Я выскочил в коридор, не глядя засунул ноги в кроссовки и убежал на улицу. Слонялся по дворам, пиная попадавшийся под ноги мусор, потом  сел на скамейку в незнакомом сквере и стал смотреть на старуху, которая кормила голубей. Она что-то приговаривала, протягивая крошки, и птицы вились вокруг неё. А я сидел и думал: «Вот бы хоть раз почувствовать себя такой птицей. Вот бы хоть раз клюнуть эту крошку не как наблюдатель, а как тот, кто по-настоящему голоден».
 Домой я вернулся поздно вечером, сразу прошел в свою комнату и сел на кровать, не включая свет. За окном исчезали последние яркие полосы закатного неба. Дверь в комнату отворилась, брат молча прошел и сел рядом. Макс, хоть и был «любимчиком» отца, никогда не смотрел на меня свысока. Он просто принимал мой странный мир как должное, и иногда, когда ему надоедало быть солнцем, он приходил ко мне и садился рядом — в тень, где было тихо и спокойно. И мы смотрели, как тают облака за окном. Без слов. 
 А сейчас я сижу на этой самой кровати и не могу заставить себя подняться, чтобы пойти на похороны. Похороны Макса.