---

Тревис всегда бесился.

Это было не просто свойством характера — это было его способом существования, его дыханием, его единственной подлинной формой взаимодействия с миром. Он не был злым. Злые люди получают удовольствие от чужой боли. Тревис удовольствия не получал. Он просто не мог смотреть на вещи и не замечать, как всё вокруг устроено неправильно.

Вот, например, люди, которые говорят громко. Зачем? Ты же не глухой. Или глухой? А если глухой — тогда, блядь, извини. Но обычно не глухой. Обычно просто мудак.

Вот люди, которые говорят тихо. Ты что, боишься, что слова сломаются? Скажи нормально. Или вообще не говори. Сделай одолжение.

Вот те, кто жуёт с открытым ртом. Тут даже комментировать нечего. Расстрельная статья. Сразу, без суда.

Вот те, кто закрывает рот рукой — жеманно, с оттопыренным мизинцем. Тревис таких ненавидел особенно. Не за то, что они закрывают рот, а за то, что они делают это так, будто снимаются в рекламе.

Вот оптимисты: «Всё будет хорошо!» Откуда знаешь, мудень? Откуда ты, блядь, знаешь? Ничего ты не знаешь. Ты просто боишься выглядеть пессимистом, потому что пессимистов никто не любит. А тебя, оптимиста, тоже никто не любит. Просто тебе об этом не говорят.

Вот пессимисты: «Всё будет плохо». Ну и заткнись тогда. Если всё будет плохо, зачем ты это говоришь? Чтобы мы страдали заранее? Спасибо, козёл.

Тревис бесился на мир целиком. На города, где люди живут в бетонных коробках и называют это «жизнью». На деревни, где пахнет навозом, а свободное время убивают в очереди за самогоном. На леса, где комары. На поля, где нет ни одного дерева, чтобы спрятаться от солнца.

Он бесился на свою работу (склад, коробки, смена, повторяющиеся движения, как у робота, только роботы не чувствуют боли в пояснице). Бесился на соседей (сверху — топает, снизу — бубнит, сбоку — трахается так громко, будто хочет, чтобы весь дом аплодировал). Бесился на свою кошку, которая каждое утро гадила в его левый тапок. Именно в левый. Не в правый. Именно в левый. Это была система. Это был пиздец.

И он бесился на себя. По утрам, когда смотрел в зеркало и видел опухшее лицо с мешками под глазами и вечно недовольным ртом. Рот был таким недовольным, что казалось, сейчас заговорит сам и начнёт жаловаться на Тревиса.

— Ты слишком много думаешь, — сказала ему однажды мать.

Это было год назад. Они сидели на кухне, залитой жёлтым светом лампы. За окном шумел дождь — тот самый дождь, который не льёт, а просто брызгает, как больной простатитом. Мать пила чай с мятой из любимой кружки с треснутой ручкой. Кружку она не выбрасывала уже десять лет. 

— Я не много думаю, — ответил Тревис, отодвигая чашку. — Я просто не могу перестать задавать вопросы.

— А ты попробуй, — мать пожала плечами. — Хотя бы на день. Не задавай никаких вопросов. Просто живи.

— А что значит «просто живи»?

Она задумалась. Её лицо — усталое, с морщинами, похожими на карту рек, — стало на секунду почти красивым.

— Ну... ешь, спи, работай, смотри телевизор. Не думай о высоком.

— А если я хочу думать о высоком?

— Тогда ищи истину, — мать отхлебнула чай. — Только не жалуйся потом, что она оказалась не такой, как ты ожидал.

Тревис тогда не придал этому значения. Он ушёл к себе, лёг на продавленный диван, включил телевизор. Шёл какой-то сериал про врачей, которые спят друг с другом чаще, чем осматривают пациентов. Тревис попытался «просто жить». Не думать. Не задавать вопросы.

Через час у него зачесались пальцы. Через два — он чуть не разбил пульт. К ночи его трясло. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как вопросы лезут в голову, как черви в гнилое яблоко, как они копошатся там, размножаются, заполняют собой всё пространство.

Откуда взялся мир? Куда он катится? Почему одни счастливы, а другие — нет? Почему справедливость — это не закон природы, а только человеческое изобретение, которое работает через раз? Где, блядь, находится истина? И что будет, если он её найдёт? Станет ли ему легче? Или он просто получит ещё один повод для бешенства?

На следующее утро он собрал рюкзак.

Рюкзак был старым, армейским, ещё отцовским. Отец брал его в походы, когда пытался «найти себя». Находил он обычно поляну, где можно выпить, и возвращался с пустыми руками, красными глазами и новым обещанием «всё изменить». Ничего он не изменил. Даже рюкзак не изменился — тот же выцветший зелёный, с вытертым дном и запахом дешёвого табака, который не выветрился даже спустя годы.

Тревис положил в рюкзак: сменное бельё (три пары, потому что вдруг придётся долго идти), флягу с водой, немного хлеба, сыра и вяленого мяса, нож (охотничий, не очень острый, но сойдёт), спички, верёвку (потому что верёвка всегда пригождается), компас (китайский, врёт на двадцать градусов, но лучше, чем ничего) и пачку сигарет. Курить он бросил год назад. Но в дорогу положил. Мало ли.

Он вышел из дома рано утром, когда мать ещё спала. Не попрощался. Попрощаться — значит признать, что ты уходишь надолго, а может, и навсегда. Тревис не хотел этого признавать. Он вообще не хотел ничего признавать. Особенно — что он, возможно, не вернётся.

Дорога была длинной. Сначала поля — бесконечные, с пожухлой травой и одинокими столбами линий электропередач, которые гудели, как пчёлы. Потом лес — тёмный, сырой, с тропинками, которые вели непонятно куда. Тревис шёл по этим тропинкам, иногда сворачивал, иногда возвращался, матерился, пил воду, перекусывал сыром, снова матерился.

На третий день поля кончились. Начались холмы. На пятый — холмы кончились, начались горы. На седьмой день он понял, что заблудился окончательно. Не то чтобы он знал, куда шёл, — он шёл к истине, а истина не имеет адреса. Но сейчас он даже не понимал, где находится относительно того места, откуда начал. Его собственные следы вели по кругу. Он трижды выходил к одному и тому же дереву — кривому, с ободранной корой, похожему на старика с радикулитом.

— Вот же, — сказал он, садясь на камень. — Вот же дерьмо собачье.

Он выругался долго, со вкусом, перебирая всех богов, которых знал, и тех, о которых только слышал. Он проклинал дороги, которые ведут в никуда. Проклинал деревья, которые выглядят одинаково. Проклинал китайский компас, который врал, как старая тёща. Проклинал отца, который оставил ему этот рюкзак и привычку убегать от проблем, а не решать их.

Закончив, он поднял голову и увидел деревню.

Она стояла в низине, прижавшись к горе, как пьяный к забору. Дома были маленькими, каменными, с разноцветными крышами — розовыми, голубыми, жёлтыми, зелёными, — как будто каждый жители выбирал цвет под настроение. Над трубами вился дым — ленивый, белый, пахнущий чем-то вкусным: хлебом, жареным мясом, а может, просто счастьем. Тревис не знал, чем пахнет счастье, но предположил, что вот так — дымом из печной трубы в маленькой деревне, о которой никто не знает.

На въезде стояла табличка. Деревянная, кривая, прибитая к двум столбам, которые давно нуждались в замене. На табличке было написано ярко-красной краской:

МАНГАЛИБ

А ниже, мелкими буквами, почти нечитаемыми:

«Население: умные люди. Заходи, если не боишься».

Тревис не боялся. Он вообще ничего не боялся. Кроме пауков (мохнатых, которые быстро бегают), скрежета металла по стеклу (этот звук проходил сквозь зубы и сворачивался в позвоночнике ледяным комком) и долгих разговоров ни о чём, в которых люди произносили много слов, но не говорили ничего.

Он встал с камня, отряхнул штаны — грязные, в пыли, в мелких зацепках от веток, — поправил рюкзак и пошёл в деревню.

Деревня оказалась ещё страннее, чем выглядела издалека.

Улицы были чистыми, но кривыми — то поднимались вверх, то резко уходили вниз, как будто архитекторы пили перед работой. Дома стояли вплотную друг к другу, похожие на ряд пьяных солдат, которые пытаются держать строй, но у них не получается. У некоторых домов были крыльца, у некоторых — просто двери, выходящие прямо на улицу. У одной двери висела табличка: «Здесь живёт мудрец. Не стучите, он медитирует уже три года». Тревис не стал проверять.

В воздухе пахло хлебом, дымом, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым — мудростью, наверное, или просто дешёвыми благовониями, которые жители жгли, чтобы отогнать комаров.

Люди, которые попадались ему навстречу, были разными. Старик с длинной бородой, который нёс охапку дров и улыбался беззубым ртом. Женщина в платке, которая сидела на лавке и вязала что-то огромное, похожее на шарф для великана. Дети, которые бегали по улице, играли в какую-то странную игру, смысл которой Тревис не понял, но точно знал, что правила в ней — идиотские. Все они смотрели на него. Не враждебно — любопытно. Как на новую книжку, которую принесли в библиотеку, и никто ещё не знает, интересная она или нет.

— Тебе чего? — раздался голос сбоку.

Тревис обернулся. На лавке у крыльца, поджав под себя ногу, сидел мужик. Лысый, с бородой до пупа, в рваной фуфайке и драных штанах, из которых торчали колени. В одной руке он держал кружку, в другой — кусок хлеба с салом. Он жевал, чавкал, но смотрел при этом так, будто видел Тревиса насквозь и ему не нравилось то, что он видит.

— Ищу истину, — сказал Тревис. — Ты не подскажешь, где её искать?

Мужик помолчал. Дожевал сало. Вытер рот рукавом. Потом сплюнул — далеко, метко, почти художественно.

— В трактире спроси, — сказал он. — Там тебе помогут.

— В трактире?

— Ага, — мужик кивнул в сторону большого дома в конце улицы. Дом был выше других, с широкими окнами и крыльцом, на котором стояли пустые бочки из-под пива. — Трактир «У Оленьего пениса». Местная достопримечательность. Там, брат, любые вопросы решают. Даже те, которые не решаются. А если не решают — то хотя бы хорошо выпивают.

Тревис не стал спрашивать про название. Он уже понял, что в этом месте вопросы только плодят новые вопросы, а ответы — это роскошь, которую нужно заслужить. Или пропить.

Он поблагодарил, сухо кивнул и пошёл к трактиру

Вывеска подтвердила слова мужика.

«Трактир „У Оленьего пениса“», — гласила она, подвешенная на двух ржавых цепях, которые скрипели при каждом дуновении ветра. Изображение на вывеске было... специфическим. Олень. Обычный олень. С рогами, с ногами, с красивыми глазами. Но в нижней части туловища художник явно перестарался. Достоинство оленя было таким огромным, непропорционально огромным, что создавалось впечатление, будто художник либо шутил, либо был очень, очень пьян, либо мстил кому-то за что-то.

— Добро пожаловать в Мангалиб, — пробормотал Тревис. — Где даже животные на вывесках страдают гигантизмом половых органов.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было шумно, темно и пахло жареным мясом, потом и чем-то сладким, похожим на портвейн.

Воздух был густым, почти осязаемым, как невидимый кисель, в котором плавали клубы табачного дыма. Свет проникал только через маленькие окна под потолком — грязные, засиженные мухами. Тени танцевали на стенах, подчиняясь невидимым законам физики, которые здесь, вероятно, работали как попало.

За столами сидели люди. И нелюди. Тревис понял это не сразу. Сначала он решил, что у кого-то просто странная одежда или кривой парик. Но чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: здесь не всё было «просто».

В углу сидел человек в синей мантии с золотыми звёздами. Звёзды были не нарисованы — они светились. Настоящим, жидким золотым светом. Человек смотрел на стену. Не на конкретную точку — на стену в целом. Он смотрел так долго, что Тревис начал подозревать, что тот либо медитирует, либо просто завис, как старый компьютер.

Рядом с ним сидел маленький, рыжий, с огромной бородой мужик в дорогом камзоле. На мужике было столько золота и побрякушек, что он звенел при каждом движении, как погремушка. Он что-то писал на бумажке, периодически поднимал голову, оглядывал зал и снова писал. Тревис заметил, что на бумажке были цифры. Много цифр.

За соседним столом сидела девушка. Маленькая, светловолосая, с огромными глазами, в которых застыла такая глубина, что Тревису стало не по себе. Перед ней стояла тарелка. На тарелке было пюре с горошком. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда вкусно, — а той, которой улыбаются, когда наконец-то нашли что-то, что искали всю жизнь.

Тревис хотел у кого-то спросить что-то про истину, но передумал. Вопросов было слишком много, а ответов — ноль. Он сел за столик у окна. Окно выходило на улицу, где всё так же криво стояли дома и всё так же пахло дымом.

— Закажешь что-нибудь? — спросил подошедший мужик. Мужик был огромным, лысым, с лицом, похожим на карту военных действий — всё в шрамах и складках. В руках он держал грязное полотенце и кружку.

— Эль, — сказал Тревис. Потому что в таких местах всегда пьют эль.

— Мудрый выбор, — мужик кивнул и ушёл.

Эль принесли быстро. Тревис сделал глоток. Эль оказался тёплым, горьковатым, с привкусом мёда и ещё чего-то, что он не смог определить. Наверное, той самой магии, которой здесь, судя по всему, было навалом.

Он сидел, пил, смотрел на дверь и ждал.

Ждал недолго.

Дверь распахнулась с такой силой, что задребезжали стёкла. В трактир влетел человек — и «влетел» было не метафорой. Он буквально влетел, как будто его выстрелили из пушки. На секунду Тревису показалось, что сейчас он врежется в стену, но человек ловко приземлился на одну ногу, развернулся и поклонился. Зал аплодировал. Не все, но некоторые.

Он был в лёгких доспехах, поверх которых накинут плащ — алый, расшитый золотым драконом. Дракон был похож на ящерицу, которую перекормили, но кто-то явно старался. На поясе висел меч — длинный, тяжёлый, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Меч выглядел так, будто его никогда не использовали по назначению. Рукоять была истёрта не от ударов, а от бесконечного вынимания и втыкания обратно в ножны — для красоты, для эффекта, для того, чтобы все видели и думали: «Вау, у него меч!»

— Тревис! — крикнул человек, подходя к его столику. — Ты Тревис, да? Мне сказали, что ты ищешь истину. Я помогу!

Тревис молчал. Он разглядывал этого человека. Человек был невысоким, мезоморфным, с добродушным лицом и глазами, которые смотрели на мир с той особенной детской радостью, которая бывает или у гениев, или у дураков. Или у тех, кто давно перестал отличать одно от другого и просто живёт в кайф.

— Ты кто? — спросил Тревис.

— Меня зовут Израиль, — человек улыбнулся. Улыбка была широкой, почти до ушей, как у ребёнка, которому купили самую большую игрушку в магазине. — Но все зовут меня Чико.

— Чико? — переспросил Тревис. — А почему?

— Потому что Чикотило — усмехнулся. — Это такая шутка. Не бери в голову. Все меня так называют, и я привык. Ты ищешь истину?

— Ищу.

— А я помогу.

— Ты знаешь, где она?

— Нет, — Чико сел напротив, положил ноги на стул и откинулся на спинку. — Но я знаю того, кто знает. Или того, кто приведёт нас к тому, кто знает. Или просто того, с кем будет весело искать.

Тревис посмотрел на него долгим взглядом. Чико не смутился. Он смотрел в ответ, и в его глазах не было ничего, кроме уверенности. Или, может быть, глупости. Тревис не мог различить.

— Ты серьёзно?

— Всегда, — Чико улыбнулся. — Ну, или почти всегда. Ладно, не всегда. Но сейчас — да. Итак, собирайся. Завтра выдвигаемая.

— Куда?

— К богине.

— К какой ещё богине?

Чико поднял палец к небу — или к потолку, что в данном контексте было почти одно и то же.

— К той, которая правит сюжетом, — сказал он. — К Алисе. Олений пенис. Она знает всё. Она видит всё. Она...

— Стоп, — Тревис поднял руку. — Олений... что?

— Пенис, — спокойно повторил Чико. — Это её псевдоним. Не спрашивай почему. Я и сам не знаю. Но богиня она хорошая. Добрая. Немного странная, но какая богиня без странностей?

Тревис хотел спросить ещё миллион вопросов. Или два миллиона. Но Чико уже встал, уже подозвал какого-то парня, уже начал что-то объяснять рыжему торговцу, который всё это время писал свои цифры и делал вид, что не слушает.

— Это Лайтнинг, — сказал Чико, показывая на человека в синей мантии. — Он архимаг. Или мудрец. Или архимаг-мудрец. Мы не уточняли. Он молчит, но это нормально. Он вообще много молчит. Иногда мне кажется, что он просто не хочет с нами разговаривать.

Лайтнинг кивнул. Не глядя на Тревиса. Он смотрел куда-то сквозь стену, и было непонятно — медитирует он или просто завис.

— А это, — Чико указал на рыжего, — Торговец. Зовут Дошик12. Еврей, пидорас, но торгует хорошо. Если что-то понадобится — к нему. Хотя он тебе ничего не даст бесплатно. Даже воды попросишь — он тебе ценник выкатит.

Торговец поклонился. У него была огромная рыжая борода, заплетённая в косички, и глаза, которые смотрели так, будто оценивали стоимость каждой вещи в комнате. Включая людей.

— Всё продам, — сказал он. — Всё куплю. Души — по сходной цене. Совесть — дорого. Штаны — уценённый товар, у вас, я смотрю, свои есть.

Тревис машинально поправил свои штаны. Штаны были целы. Пока что...

— А это, — Чико указал на девушку с пюре, которая всё это время сидела в углу и не обращала на них никакого внимания, — Марина. Она пюрешка с горошком. Просто имей в виду.

Марина подняла голову. Посмотрела на Тревиса. Её глаза были большими, синими, как озёра, в которых никто никогда не купался, потому что страшно.

— Ты любишь пюре? — спросила она.

— Что? — Тревис опешил.

— Пюре. Картофельное. С горошком. Ты любишь?

— Я... не знаю. Я никогда не задумывался.

— А зря, — Марина покачала головой. — Пюре успокаивает нервы. Горошек напоминает, что жизнь зелёная. А иногда — жёлтая. Но это зависит от освещения.

Она снова уткнулась в тарелку. Тревис почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Или это эль был слишком крепким. Или этот мир был слишком странным.

В этот момент дверь трактира распахнулась снова.

Но на этот раз никто не влетал. Вошли двое. Вернее, одна вошла, а второй — приковылял.

Она была высокой, стройной, с длинными светлыми волосами, падающими на плечи, и в облегающем платье, которое подчёркивало каждую линию её тела. Тревис невольно засмотрелся. И сразу понял, что смотрит на опасного человека. Не потому, что у неё было злое лицо — лицо было красивым, почти кукольным. А потому, что она смотрела на всех так, будто каждый в этой комнате должен умереть. И ей не терпится приступить.

Рядом с ней, на несколько голов ниже, шёл маленький лысый мужик. Точнее — гном. Тревис узнал гнома по бороде, которая была такой длинной, что касалась пола, и по коренастому телосложению. Гном был голый. Нет, не совсем голый. На нём была рубашка. И шапка. А штанов не было. Тревис видел голые гномьи ноги, голые гномьи колени и то, что находилось выше колен. Он поспешно отвёл взгляд.

— Лика, — прошептал Чико, вставая из-за стола. — Эффортлесс. Главная злодейка. По приколу, конечно, но всё же. А с ней — её муж. Кирилл. Гном.... Голожопый. Постоянно теряет штаны. Я не знаю, как они поженились. И не хочу знать.

Женщина — Лика — обвела взглядом зал. Её глаза остановились на Чико. Уголки губ дрогнули. Не улыбка — предупреждение.

— Рыцарь, — сказала она. Её голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. Голос, от которого у мужиков в штанах становится тесно. — Я слышала, ты собрался к богине.

— Собрался, — Чико не отводил взгляда. — А ты здесь как, Лика? Соскучилась?

— Я здесь, чтобы помешать, — Лика шагнула вперёд. Кирилл заковылял за ней. — Алиса не получит истину. И вы не получите. Я здесь главная злодейка. Это моя роль. И я буду её играть до конца.

— Дорогая, — сказал Кирилл, дёргая её за подол платья. — Ты прекрасна, когда злишься.

— Не сейчас, — Лика даже не взглянула на мужа. — Засунь свои комплименты себе в задницу.

— С удовольствием, — Кирилл кивнул. — Если ты поможешь.

Тревис почувствовал, что его сейчас вырвет. Или эль подействовал, или этот диалог. Он не был уверен, что именно.

Чико достал меч. Меч был длинным, красивым, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Но когда Чико вытащил его из ножен, Тревис заметил, что клинок слегка гнётся. Будто был сделан из фольги.

— Серьёзно? — спросил Тревис. — Это твой меч?

— Это мой меч, — Чико гордо поднял его над головой. — Он гнётся, потому что он гибкий. Гибкость — это преимущество в бою.

— Он гнётся, потому что он дешёвый, — сказал Дошик12 из-за спины. — Я могу продать тебе нормальный меч. Со скидкой. Только для тебя.

— Отвали, торговец.

— Как скажешь, — Дошик пожал плечами и отступил.

Лика подняла руку. В воздухе запахло озоном. Её пальцы засветились зелёным — болотным, ядовитым.

— Последний раз спрашиваю, — сказала она. — Вы отдадите истину, когда её найдёте?

— Мы даже не знаем, что это такое, — ответил Чико. — Как мы можем её отдать?

— Тогда я вас убью, — Лика улыбнулась. — А потом спрошу у трупов. Мёртвые не врут.

Она сделала шаг вперёд. Кирилл — шаг в сторону, чтобы не мешать.

Но в этот момент что-то произошло. Что-то неожиданное. Что-то, от чего Тревис чуть не подавился элем.

Марина встала.

Она подошла к Лике, держа перед собой тарелку с пюре.

— Ты злая, — сказала Марина, глядя на ведьму снизу вверх. — Я вижу. У тебя глаза болят.

— Что? — Лика опешила.

— У тебя глаза болят, — повторила Марина. — Потому что ты всё время злишься. А когда человек злится, его глаза перенапрягаются. Нужно расслабляться. Хочешь пюре? Оно успокаивает нервы.

Лика смотрела на неё. На маленькую странную девушку с тарелкой пюре. На её огромные синие глаза. На её искреннюю, совершенно неуместную улыбку.

— Ты... ты кто? — спросила Лика.

— Я Марина, — ответила Марина. — Пюрешка с горошком. Я здесь, чтобы найти семью. А ты здесь, чтобы найти себя. Но ты ищешь не там. Ты ищешь в злости. А надо — в пюре.

Лика опустила руку. Зелёный свет погас.

— Ты странная, — сказала она.

— Я знаю, — Марина кивнула. — Но я хорошая.

Она протянула тарелку. Лика посмотрела на пюре. Потом на Марину. Потом на Кирилла, который стоял рядом и чесал голый зад.

— Кирилл, — сказала Лика. — Надень штаны.

— У меня нет штанов, — честно ответил гном.

— Тогда найди. Позоришь меня перед врагами.

— Враги тоже люди, они всё понимают, — философски заметил Кирилл. — Или не люди. Я не разбираюсь.

Лика вздохнула. Глубоко. Тяжело. Так вздыхают женщины, которые поняли, что их муж никогда не изменится, и смирились с этим.

— Ладно, — сказала она. — Сегодня я вас не трону. Но завтра — держитесь. И послезавтра. И буду, пока вы не сдохнете или не отдадите истину.

Она развернулась и вышла. Кирилл заковылял за ней, похлопывая себя по голым ягодицам.

— Штаны, — бормотал он. — Надо было штаны взять. Надо было...

Дверь закрылась.

В трактире повисла тишина. Потом Лайтнинг, который всё это время молчал и смотрел в стену, не поворачивая головы, сказал:

— Интересная женщина. У неё сильная аура.

Все уставились на него. Лайтнинг ничего не добавил. Он снова замолчал и уставился в стену. Будто ничего не случилось.

— Ну, — Чико убрал меч в ножны, хлопнул Тревиса по плечу. — Теперь ты всё видел. Марина спасла нам жизнь. Или, по крайней мере, отсрочила смерть. Это тоже ценно.

— Она просто предложила ей пюре, — сказал Тревис.

— Иногда этого достаточно, — Чико улыбнулся. — Иногда, чтобы остановить злодейку, нужно не оружие, а картошка. И горошек.

Марина села на своё место, взяла ложку и продолжила есть. Её лицо было безмятежным, как у Будды.

— Хорошее пюре, — сказала она. — Доброе.

Тревис посмотрел на неё. Потом на Чико. Потом на Лайтнинга, который всё ещё смотрел в стену. Потом на Дошика12, который уже составлял смету на «эвакуацию в случае нападения ведьмы».

— Истина, — сказал Тревис. — Вы все говорите про истину. А что если она — просто пюре? Просто горошек. Просто то, что успокаивает нервы.

Чико сел напротив. Его глаза стали серьёзными. Впервые за весь вечер.

— Может быть, — сказал он. — Но мы узнаем наверняка, только когда дойдём до конца.

— А если в конце ничего нет?

— Тогда мы придумаем что-нибудь сами, — Чико улыбнулся. — Мы же умные. Мы из Мангалиба.

Тревис вздохнул, допил эль и поставил кружку на стол.

— Ладно, — сказал он. — Пошли искать вашу богиню. Хотя бы для того, чтобы понять, почему у неё такой дурацкий псевдоним.

Чико засмеялся. Громко, радостно, во весь голос.

— Вот это правильный настрой! — он вскочил, поднял меч над головой. — Команда! Собираемся! Завтра на рассвете выступаем к замку Алисы! Богини! Обладательницы самого странного титула в мире!

Дошик12 поднял руку.

— Эй, — сказал он. — Кто заплатит за ночлег? Я не собираюсь тратить свой товар на ваши приключения.

— Заткнись, торговец, — сказал Чико.

— Как скажешь, — Дошик пожал плечами. — Но с тебя две серебряных монеты за молчание.

— Я тебя убью.

— Семь серебряных. За угрозы — надбавка.

Чико замахнулся на него мечом. Меч согнулся под собственным весом и чуть не ударил его по голове.

Лайтнинг, не поворачиваясь, сказал:

— Дурак.

— Кто? — спросил Чико.

— Не важно, — ответил Лайтнинг.

Марина доела пюре, облизала ложку и положила её на пустую тарелку.

— Завтра, — сказала она. — Я пойду с вами. Вы хорошие. Вы не боитесь. А я буду бояться, но это нормально… Пюре закончилось.

Она посмотрела на Тревиса. Её глаза были большими, чистыми, как стёкла.

— Позаботишься обо мне во время путешествия? — спросила она. — Я не хочу быть одна.

Тревис хотел сказать «нет». Хотел сказать, что он не нянька, что он вообще ни за что не отвечает, что он просто ищет истину, а не приключения. Но слова застряли в горле.

Потому что она смотрела на него так, будто он уже был ей кем-то. Будто они уже встречались — в прошлой жизни. Или в будущей.

— Позабочусь, — сказал он. — Но если начнёшь нести чушь — уйду.

— Я всегда несу чушь, — Марина улыбнулась. — Это моя суперсила.

— Чушь — не суперсила.

— А что тогда? — спросил Чико.

Тревис не ответил. Он встал, поправил рюкзак и пошёл к выходу.

У самой двери остановился.

— Собирайтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра на рассвете. И чтобы никто не опоздал. 

Он вышел.

Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий дымом и звёздами. Тревис поднял голову. Звёзд было много. Больше, чем в городе. Гораздо больше.

— Истина, — сказал он звёздам. — Где же ты?

Звёзды молчали.

— Молчите, сволочи, — сказал он, улыбнулся сам себе и пошёл искать место для ночлега.

Завтра начиналось что-то новое. Он не знал, что именно. Но чувствовал — это будет странно, грязно, пошло, абсурдно и, возможно, гениально.