---

# СВЕТЛАЯ ГАРПИЯ

### Роман в двенадцати главах

---

## Глава 1. Проклятие крови

Горы к северу от человеческого мира не отмечены ни на одной карте. Их не было ни в старых атласах, исчерченных выцветшими чернилами, ни в новых, спутниковых, где каждый квадратный метр земли, казалось бы, давно учтён и пронумерован. Пилоты, пролетающие над этим районом, докладывали о странной облачности, которая словно нарочно скрывала вершины, а туристы, забредавшие слишком высоко в поисках нехоженых троп, неизменно поворачивали назад, чувствуя необъяснимый, тянущий из глубины живота страх, и никогда не могли толком объяснить, что именно их напугало.

Они были правы, что боялись. Потому что горы были не пусты.

Внутри белоснежных хребтов, в системе пещер и вырубленных в скале залов, жил народ, о котором человечество забыло — а если и помнило, то лишь в виде обрывков легенд, страшных сказок, которые матери рассказывали детям, чтобы те не убегали далеко от дома в темноте. Гарпии.

Когда-то, много веков назад, они были людьми. Обычным горным племенем, суровым и гордым, промышлявшим охотой и войной. Но война понемногу стала для них не средством выживания, а образом жизни — а затем и религией. Они грабили соседние деревни, вырезали целые роды, оставляли за собой пепелища там, где раньше стояли дома. Они наслаждались этим. Историки, если бы у этого народа была память длиннее двух-трёх поколений, назвали бы их одним из самых жестоких племён, когда-либо ходивших по этой земле.

И вот в один из походов, когда орда добралась до маленькой горной деревушки, где, помимо прочих, жила одна женщина — тихая, скромная, никому не мешавшая целительница и колдунья, — воины, не разбираясь, сожгли дотла и её дом. Она успела вывести детей. Себя вывести не успела.

Легенда гласит, что перед смертью, задыхаясь в дыму, она произнесла проклятие — не крик боли, а спокойные, взвешенные слова, будто она давно знала, что именно должна сказать в этот момент.

«Вы жаждете крови — так будете пить только её. Вы забыли, что такое быть людьми — так забудьте это окончательно, снаружи и внутри. Пусть ваши тела станут такими же чудовищными, как и ваши сердца. И пусть однажды, через много поколений, только истинная человечность одной из ваших дочерей сможет снять это проклятие — если вы захотите её принять».

К утру всё племя, от мала до велика, изменилось. Кожа огрубела и покрылась жёсткой, почти каменной коркой у одних, тонкой перепончатой плёнкой — у других. На лицах, у висков и надбровий, прорезались костяные наросты, похожие на рога. Спины разрывались, выпуская наружу тяжёлые, кожистые крылья летучей мыши. Глаза становились жёлтыми, с вертикальным щелевидным зрачком, как у хищной птицы или змеи. Голод стал не просто голодом — жаждой, тянущей, всепоглощающей жаждой крови, которую не могла унять никакая другая пища.

Они называли себя теперь не племенем, а Родом. Родом Гарпий.

Прошло без малого двести лет. Род оброс своей собственной культурой — жестокой, иерархичной, построенной вокруг силы и полёта. Они выстроили в скалах целый подгорный город с тронным залом, кузницами, темницами и капищами. Они одомашнили и превратили в подобие боевых коней жалкое подобие пегасов — крылатых лошадей, измождённых, костлявых, почти лишённых плоти, но всё ещё способных нести на себе всадника сквозь облака. Они выстроили целую военную машину, готовую сорваться вниз, на равнины, при первом же удобном случае — с той лишь разницей, что случая этого не подворачивалось вот уже два столетия, потому что люди внизу давно перестали быть беззащитными крестьянами, а горы надёжно скрывали Род от посторонних глаз.

Правил Родом король — крупный, мощный гарпий по имени Артан Берволь, четвёртый в династии Берволей, унаследовавшей трон почти сразу после того самого проклятия. Его жена, королева Мирейна, была из старого знатного рода, тонкая, но не по-гарпийски грациозная даже в своём изуродованном облике — придворные шептались, что в её жёлтых глазах порой мелькает что-то похожее на человеческую тоску, хотя вслух этого никто, конечно, не говорил.

Когда Мирейна забеременела, весь подгорный город праздновал три дня и три ночи. Наследник — будущий правитель, кровь от крови короля. Роды принимали лучшие лекарки Рода, а с самого утра у входа в тронный зал толпились придворные, желавшие первыми увидеть дитя.

Ребёнок родился на рассвете. Здоровый, крепкий, с громким криком, который слышали, кажется, даже в самых дальних пещерах.

И совершенно, абсолютно человеческий.

Ни рогов. Ни перепонок. Ни жёлтых глаз — обычные, тёмные, человеческие глаза, которые с недоумением, но без всякого страха смотрели на склонившихся над колыбелью гарпий. Ни клыков. Кожа мягкая, розовая, никакой каменной корки. За спиной — ничего, кроме двух обычных детских лопаток.

В зале повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как потрескивают факелы.

— Это пройдёт, — произнёс наконец король, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Черты Рода проявляются не сразу у всех. Бывали случаи…

Никто не решился напомнить ему, что таких случаев не было никогда. Крылья, рога, зубы — всё это либо появлялось при рождении, либо не появлялось вовсе.

Шли месяцы. Девочку назвали Анной — древнее, ещё дочеловеческое имя, доставшееся Роду в наследство от тех времён, когда они всё ещё были людьми, и которое теперь употреблялось редко, будто с оттенком стыда. Анна росла обычным человеческим ребёнком: смеялась, ползала, произносила первые слова, тянулась к матери — но крылья не прорастали, клыки не удлинялись, глаза оставались тёмными и человечными.

Три года. Шесть. Девять.

К десятому дню рождения Анны придворные лекари, знахарки, чародеи Рода — все, кого только можно было привлечь к делу, — сходились в одном: ничего не изменится. Девочка родилась человеком и человеком останется.

Король, который всё это время держал лицо, придерживался официальной версии «ещё не время», в один из вечеров не выдержал. Он ворвался в покои королевы, где Мирейна укладывала Анну спать, и, не сдерживая рычания, прорывавшегося сквозь человеческую речь, спросил напрямик:

— Кто отец этого ребёнка?

Мирейна поднялась медленно, спокойно, хотя внутри у неё, наверное, всё оборвалось.

— Ты, — сказала она. — Как и должно быть. Я не понимаю, о чём ты спрашиваешь, Артан.

— Не лги мне! — Голос короля сорвался на рёв, полыхнуло тёмным огнём в глазах. — Ты ходила вниз, в человеческий мир! Кто-то из людей…

— Я никогда не спускалась вниз без твоего ведома, — она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя рёв гарпия способен был испугать даже опытного воина. — И если бы я это сделала, если бы я легла с человеком — ты прекрасно понимаешь, чем бы это закончилось для нашей дочери и для всего Рода. Мы оба знаем законы. Ты думаешь, я стала бы так рисковать её жизнью?

Король молчал, тяжело дыша, и в этом молчании было куда больше сомнения, чем ярости.

— Тогда объясни мне, — сказал он наконец, — почему у меня растёт не наследница, а человеческий детёныш.

— Я не знаю, — тихо ответила Мирейна. И, помолчав, добавила: — Но я знаю, к кому нам стоит обратиться за ответом.

*

Далеко от подгорного города, там, где скалы становились совсем неприступными, а снег лежал круглый год, жила в одиночестве старуха, которую в Роду называли просто Гадалкой — хотя настоящее её имя, Аделин, помнили немногие. Она была прорицательницей и хранительницей древних сказаний, ещё той, дочеловеческой поры, до проклятия. Говорили, что она видела рождение самого проклятия своими глазами — хотя, разумеется, это было невозможно: даже по меркам долгоживущего Рода, две сотни лет было слишком много для одной жизни. Скорее всего, знания передавались из поколения в поколение, от одной прорицательницы к другой, вместе с именем и ремеслом, — но легенда о бессмертной свидетельнице проклятия жила и, кажется, самой Аделин была на руку.

Король и королева, взяв с собой закутанную в меха Анну, полетели к её жилищу — единственному месту в горах, где почти никогда не бывали визитёры из дворца.

Аделин встретила их у порога, будто заранее знала об их приходе — впрочем, для прорицательницы это было не такое уж чудо.

— Наконец-то, — сказала она вместо приветствия, глядя на девочку на руках у Мирейны. — Я думала, вы придёте раньше.

— Ты знала? — спросил король.

— Я предчувствовала. — Старуха махнула рукой, приглашая их внутрь, в тесную, пропахшую травами и дымом пещеру. — Садитесь. Разговор будет долгим, а некоторые вещи лучше слушать сидя.

Она усадила гостей у очага, взяла девочку на колени — Анна не заплакала, не отпрянула, а с любопытством уставилась на морщинистое лицо старухи, — и, покачивая ребёнка, заговорила:

— Вы помните, конечно, слова проклятия. Их помнит каждый гарпий, даже если притворяется, что забыл. «Пусть однажды, через много поколений, только истинная человечность одной из ваших дочерей снимет это проклятие — если вы захотите его принять». Так вот. Это она. Ваша дочь — первое исполнение этого пророчества за две сотни лет.

— Это невозможно, — выдохнул король. — Ты хочешь сказать, что моя дочь…

— Я хочу сказать, что твоя королева ни в чём не виновата, — жёстко перебила Аделин, — и что тебе следовало бы устыдиться того, что ты вообще посмел усомниться в ней. Ваша дочь родилась человеком не потому, что кто-то согрешил, а потому, что пророчество начало сбываться. Через десять лет, если я правильно читаю знаки, у вас родится второй ребёнок — на этот раз обычный гарпий, но не совсем обычный: он станет первым звеном той цепи, что в конце концов вернёт Роду человечность. А первым звеном, той, что заложит основание, суждено стать именно этой девочке.

В пещере повисла долгая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня.

— Вернуть человечность, — медленно повторил король, будто пробуя слова на вкус, и с каждым слогом его голос наливался холодной злостью. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты хоть представляешь, чего ты требуешь от целого народа?

— Я ничего не требую, — спокойно ответила Аделин. — Я лишь рассказываю то, что вижу. Пророчество не обязывает вас его принять. Оно лишь предлагает выбор.

— Выбор! — король вскочил, и его тень, отброшенная огнём, взметнулась на стене пещеры чудовищным, крылатым силуэтом. — Ты предлагаешь мне отказаться от всего, что построил наш народ за двести лет! Отказаться от силы, от полёта, от охоты, от того, что делает нас теми, кто мы есть! Стать снова слабыми, смертными, обычными людьми, которые пашут землю и умирают от старости в тридцать лет!

— От старости в тридцать лет умирали задолго до вашего проклятия люди, которые голодали и болели, — заметила Аделин, ничуть не испугавшись гнева короля. — А человечность, Артан, — это не слабость. Это не значит потерять всё, что вы приобрели. Это значит вспомнить, что не всё приобретённое стоило того, чтобы за него платить кровью невинных.

Король её не слушал. Он стоял, тяжело дыша, глядя то на жену, то на дочь на коленях старой прорицательницы, и в его глазах читалась не просто ярость, а страх — тот самый животный, инстинктивный страх перемен, который куда сильнее любой ненависти.

— Я не позволю этому случиться, — сказал он наконец, тихо, почти шёпотом, что было куда страшнее любого крика. — Пока я король — этого не будет.

— Артан, — Мирейна поднялась, шагнула к нему, — это наша дочь. Что бы ты ни думал о пророчестве, она — наша плоть и кровь.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде уже не было ни капли того тепла, что было прежде.

— Посмотрим, — только и сказал он.

*

Они улетели домой в молчании. Аделин долго смотрела им вслед со своего порога, и на её старом лице читалось что-то похожее на тревогу — не за пророчество, которое, как ей казалось, всё равно сбудется рано или поздно, а за саму девочку, чья судьба теперь висела на волоске гнева собственного отца.

В подгорном городе король заперся в своих покоях на два дня. Придворные шептались, слуги старались лишний раз не попадаться ему на глаза. На третий день он вызвал к себе своего личного советника — гарпия по имени Морд, преданного ему настолько, что тот, не моргнув глазом, выполнил бы любой приказ.

Что именно они обсуждали за закрытыми дверями, никто точно не знал. Но вечером того же дня из покоев короля вышел приказ: следующей же ночью, пока весь дворец спит, королеву с дочерью должны были незаметно вывести к самой высокой скале, той, что нависала прямо над океаном далеко внизу, и сбросить в бочке в воду.

Формально это не было казнью — так, во всяком случае, объяснял себе король, лёжа без сна в своих покоях и глядя в каменный потолок. Формально это было просто… избавление. Пусть океан решает, жить им или нет. Пусть проклятие, если оно действительно существует, само найдёт способ сохранить свою избранницу — если, конечно, ему это так уж нужно.

Когда за Мирейной и Анной пришли ночью, королева не сопротивлялась. Она словно давно знала, что этим всё закончится, — с того самого мгновения, как увидела взгляд мужа в пещере старухи.

— Я не собираюсь жить, — произнесла она тихо, глядя на стражей, которые вели её к скале с ребёнком на руках, — ни с таким мужем, ни в таком мире, где моей дочери не оставили права быть той, кто она есть.

Стражи молчали — им было не по себе, но приказ есть приказ.

На вершине скалы, там, где ветер с океана бил в лицо с такой силой, что было трудно дышать, Мирейну и Анну ждала большая деревянная бочка, обитая изнутри мягкой тканью — единственная уступка, которую советник Морд позволил себе сделать против воли короля, тайком, никому не сказав.

Королева поцеловала дочь в лоб, что-то тихо прошептала ей на ухо — слова, которых никто больше не услышал, — и, когда стражи потянулись, чтобы усадить их обеих в бочку, отступила на шаг назад.

— Нет, — сказала она. — Моя дочь заслуживает шанса выжить. Она ничем не провинилась. А я… я не хочу видеть, во что превратился этот Род. Не хочу быть его частью ни минутой дольше.

И прежде чем кто-либо успел её остановить, она шагнула к самому краю обрыва — и бросилась вниз, в темноту, туда, где далеко-далеко внизу с гулким рёвом бился о камни океан.

Стражи, потрясённые, замерли на несколько долгих секунд. А затем один из них, тот, что был старше и, видимо, привык не задавать лишних вопросов, произнёс сухо:

— Тем лучше. Меньше хлопот.

Анну, плачущую, испуганную, но, к счастью, слишком маленькую, чтобы понимать до конца, что происходит, уложили в бочку одну. Забили крышку. И столкнули бочку вниз, с самой вершины скалы, в бушующие, чёрные, безразличные ко всему на свете воды океана.

Так закончилась первая, самая тёмная глава истории Анны Берволь — истории, о которой она сама, пока плыла сквозь шторм в своей деревянной колыбели, не помнила совершенно ничего.


---

## Глава 2. Дитя моря

Рыбак Джонас Мур не был везучим человеком.

Так, во всяком случае, считали жители маленького городка Мэривуд, разбросанного по каменистому берегу залива где-то на северо-восточном побережье, там, где туман подолгу не хочет уходить с воды, а зимы длинные и злые. Джонасу было уже за сорок, жена его умерла шесть лет назад от лихорадки, детей бог не дал, а рыболовное дело, доставшееся от отца, еле-еле сводило концы с концами — сети рвались чаще, чем следовало, а рыба, казалось, нарочно обходила его лодку стороной.

В ту ночь, когда разразился внезапный, ни с того ни с сего налетевший шторм — самый сильный, какой Мэривуд видел за последние годы, — Джонас как раз возвращался с позднего лова, торопясь укрыться в бухте, прежде чем волны станут слишком высокими для его старой посудины. Ветер выл, дождь хлестал по лицу, лодку швыряло из стороны в сторону, и Джонас уже почти смирился с мыслью, что этой ночью может не увидеть рассвета.

И тут он увидел бочку.

Она вздымалась на гребне волны прямо перед носом его лодки — большая, деревянная, судя по всему, ещё довольно новая, явно нездешняя. Джонас, повинуясь скорее рыбацкому инстинкту, чем здравому смыслу («вдруг там что-то ценное»), направил лодку к ней и, рискуя вывалиться за борт сам, сумел зацепить бочку багром и подтянуть к себе.

Когда он взломал крышку, у него перехватило дыхание.

Внутри, свернувшись калачиком в промокшей, но всё ещё тёплой ткани, лежал ребёнок — девочка, на вид не больше шести лет, с тёмными спутанными волосами и огромными, испуганными, но живыми глазами. Она не плакала — видимо, слёзы у неё давно кончились, — а просто смотрела на него, дрожа всем телом.

— Боже правый, — прошептал Джонас, забыв на мгновение даже про бушующий вокруг шторм. — Кто же мог сотворить такое со своим собственным ребёнком?

Он завернул девочку в свой единственный сухой плащ, прижал к груди и погрёб к берегу изо всех сил, которые у него ещё оставались.

*

Той же ночью, отогрев девочку у очага и накормив её горячим бульоном, Джонас попытался расспросить её, кто она такая и откуда взялась. Но девочка либо не могла, либо не хотела говорить по-человечески понятно — она бормотала что-то о «горах», о «маме, которая улетела», о «гарпиях» и «дедушке-короле», путано, обрывочно, явно в шоке от пережитого. Джонас решил, что бедный ребёнок, должно быть, тронулся умом от страха и холода, и не стал настаивать.

Утром он отнёс её к местному доктору, а затем — в единственный на весь городок полицейский участок, надеясь, что кто-то заявит о пропаже дочери. Но недели шли, а никто так и не объявился. Ни в соседних городах, ни в более крупных, куда местный шериф разослал запросы, никто не сообщал об исчезновении ребёнка такого возраста. Девочка словно упала с неба — а если верить её же бормотанию, то, возможно, так оно почти и было, хотя Джонас, разумеется, в такие вещи не верил.

— Ну что ж, — сказал он ей однажды вечером, две недели спустя, когда стало окончательно ясно, что забирать её никто не придёт, — раз уж тебя выбросили в море те, кому ты не была нужна, значит, будешь моей. Если ты, конечно, не против пожить со стариком-рыбаком.

Девочка, к этому моменту уже немного пришедшая в себя и начавшая изъясняться понятными словами, серьёзно кивнула.

— А как мне тебя называть? — спросил Джонас. — Ты помнишь своё имя?

— Анна, — прошептала она после недолгого колебания. — Меня зовут Анна.

Джонас улыбнулся — впервые за долгое время улыбка получилась настоящей, не через силу.

— Что ж, Анна. Тогда добро пожаловать домой.

*

Шли годы. Мэривуд — маленький, сонный городок, где все всех знали и где самым громким событием месяца обычно был улов трески у кого-то из рыбаков, — постепенно принял Анну как свою. Ходили, конечно, разговоры: кто-то из соседок как-то обмолвилась, что бедная сиротка, наверное, «порченая», раз родная мать выбросила её в океан, а кто-то, наоборот, жалел девочку и старался быть к ней добрее, чем к остальным детям. Но в целом Анна росла обычным ребёнком: ходила в местную школу, где здание давно нуждалось в ремонте, а учителей на весь городок было всего трое; играла с соседскими детьми в салки на пристани; помогала Джонасу — сперва по мелочи, разбирать сети, потом, лет с десяти, уже и на настоящей рыбалке, хотя тот всегда старался брать её с собой поменьше, боясь, что море, однажды уже пытавшееся её забрать, попробует снова.

Джонас, надо сказать, оказался куда более способным дельцом, чем сам от себя ожидал. Через пару лет после появления в его жизни Анны он, взяв небольшой кредит в местном банке (решение, которое далось ему нелегко — он ненавидел быть кому-либо должным), купил вторую лодку, потом третью, нанял пару местных рыбаков себе в помощь, договорился о поставках в соседний, более крупный портовый город — и не успели пройти и пять лет, как маленькое хозяйство Джонаса Мура превратилось в самое настоящее, пусть и скромное по меркам большого мира, рыбное предприятие. Сам он теперь редко выходил в море — разве что для удовольствия, — а больше следил за бухгалтерией да утрясал контракты, восседая по вечерам за кухонным столом с чашкой крепкого чая и стопкой бумаг.

— Кто бы мог подумать, — говорил он иногда Анне, качая головой над цифрами в тетради, — что удача повернётся ко мне лицом именно после того, как я вытащил тебя из той бочки. Может, ты у меня приносишь счастье, а, дочка?

Анна в такие моменты только смеялась и говорила, что дело вовсе не в удаче, а в том, что он наконец перестал экономить на хороших сетях.

Настоящей радостью в её детстве стала дружба с Кларой Дэвенпорт — дочерью местного школьного учителя, единственной в городке девочкой, у которой хватало книг, чтобы делиться ими, и достаточно любопытства, чтобы не бояться странной, чуть замкнутой сироты из бочки. Клара и Анна были неразлучны: вместе бегали на маяк смотреть закаты, вместе прогуливали скучные уроки арифметики, вместе мечтали — Клара о большом городе и настоящем университете, куда мечтала однажды поступить, Анна… Анна, если честно, никогда толком не могла сформулировать, о чём мечтает она сама. Ей вполне хватало моря, лодок отца и вечеров с лучшей подругой.

Иногда, впрочем, по ночам её преследовали странные сны. Она видела заснеженные горы, летающие тени с крыльями, похожими на крылья летучих мышей, женщину с добрыми, но печальными глазами, которая пела ей колыбельную на незнакомом языке. Просыпаясь, Анна редко помнила подробности — только смутное ощущение, будто когда-то, очень давно, у неё была другая жизнь. Она рассказывала об этом Джонасу — тот в такие моменты неизменно хмурился, но ничего не объяснял, только гладил её по голове и говорил, что сны — это просто сны, и не стоит забивать ими голову.

Так прошло десять лет. Анне исполнилось шестнадцать.

*

Клара к тому времени уже готовилась покинуть Мэривуд навсегда: её приняли в один из лондонских университетов, и вся семья Дэвенпортов гудела от волнения и гордости.

— Ты только представь, — говорила Клара Анне однажды вечером, сидя на краю пирса, свесив ноги над тёмной водой, — Лондон. Настоящий большой город. Музеи, театры, университетские библиотеки размером с наш городок целиком.

— Представляю, — вздохнула Анна. Радость за подругу мешалась в ней с чем-то вроде тоски — не зависти, нет, а именно тоски, ощущения, что жизни их теперь пойдут очень разными путями. — Ты не забудешь про меня там, среди всех этих музеев?

— Не глупи, — Клара толкнула её плечом. — Как я могу забыть единственного человека, который согласился однажды прыгнуть со мной с этого самого пирса в одежде на спор?

Они рассмеялись, вспоминая тот случай — обе умудрились тогда простудиться на неделю, а родители Клары были в ярости.

— А ты? — спросила Клара уже серьёзнее. — Что будешь делать ты, когда закончишь школу? Останешься с отцом на рыбном хозяйстве?

Анна пожала плечами.

— Не знаю. Наверное. Мне здесь… нормально. Спокойно.

Она сама не до конца верила собственным словам. В последнее время что-то внутри неё начало меняться — незаметно поначалу, но настойчиво, как прилив, который сначала едва заметен, а потом вдруг оказывается уже у самых ног.

Через две недели после того разговора школьный класс Анны отправился на осеннюю экскурсию в старую сторожевую башню на утёсе — единственную достопримечательность, которой мог похвастаться Мэривуд, если не считать маяка. Башню построили ещё в позапрошлом веке для наблюдения за побережьем, и теперь она использовалась разве что для школьных экскурсий да редких романтических свиданий местной молодёжи.

Именно там, на смотровой площадке самой верхней башни, куда вела узкая винтовая лестница, с Анной случилось то, что навсегда изменило её жизнь.


---

## Глава 3. Крылья на смотровой площадке

День экскурсии выдался ветреным, но ясным — редкое сочетание для этого времени года. Класс, около двадцати подростков, поднимался по винтовой лестнице шумной гурьбой, толкаясь и переговариваясь, пока учительница, миссис Хэдли, безуспешно пыталась призвать всех к порядку и хоть какому-то подобию исторической сосредоточенности.

— Башня была построена в тысяча восемьсот сорок третьем году, — рассказывала она, пока класс выбирался на верхнюю смотровую площадку, огороженную невысоким каменным парапетом, — как наблюдательный пункт для защиты побережья от…

Договорить она не успела: кто-то из мальчишек, некий Тайлер Бёрч, начал дурачиться, забравшись на самый парапет и балансируя на нём, изображая канатоходца под смех остальных.

— Тайлер, немедленно слезь оттуда! — прикрикнула миссис Хэдли.

Анна стояла чуть в стороне, глядя на бескрайнюю серо-голубую полосу океана внизу, и вдруг почувствовала, как земля будто чуть качнулась под ногами — хотя, разумеется, никакого землетрясения не было. Это было что-то другое: странное, тянущее ощущение внутри, будто что-то в её теле, давно спавшее, начало просыпаться.

Она не сразу поняла, что происходит. В глазах на секунду потемнело, а затем всё вокруг стало вдруг слишком ярким, слишком отчётливым — она различала каждое перо на крыле пролетавшей вдалеке чайки, слышала стук сердец одноклассников, стоявших в добром десятке метров от неё. Во рту появился странный металлический привкус, а верхние зубы вдруг заныли, будто под ними прорезалось что-то новое.

— Анна, ты в порядке? — прошептала стоявшая рядом Клара, заметив, как побледнело лицо подруги.

Анна не успела ответить. В этот же момент Тайлер, всё ещё дурачившийся на парапете, оступился — по-настоящему, не понарошку, — взмахнул руками, теряя равновесие, и с истошным криком полетел вниз, за край смотровой площадки, в пустоту.

Класс закричал. Миссис Хэдли рванулась вперёд, но было ясно — она не успеет даже добежать до края, не то что что-либо сделать.

А внутри Анны что-то будто оборвалось — тот последний тонкий барьер, который всё это время удерживал внутри неё нечто чужое и древнее. Она бросилась к парапету, не думая, повинуясь одному лишь инстинкту, и в тот же миг ощутила, как за спиной с болезненным, разрывающим звуком лопнула ткань куртки — и из лопаток, там, где секунду назад ничего не было, вырвались наружу два перепончатых крыла, огромные, чёрные, покрытые тонкими прожилками сосудов.

Она даже не успела испугаться. Тело словно само знало, что делать — оттолкнувшись от парапета, Анна рухнула вниз следом за Тайлером, набирая скорость быстрее, чем он падал, и в считанные метры от земли, там, где острые прибрежные камни неминуемо должны были встретить его насмерть, крылья резко расправились, поймав встречный поток воздуха, и Анна, вцепившись в мальчика обеими руками, вырвала их обоих из свободного падения буквально в последний момент.

Они замерли в воздухе, покачиваясь, в считаных сантиметрах от острых камней. Тайлер, ошалевший от ужаса, смотрел на неё широко раскрытыми глазами — и то, что он видел, заставило бы закричать любого.

Глаза Анны из карих стали ярко-жёлтыми, с узкими, вертикальными, как у змеи, зрачками. Из уголков рта, там, где ещё секунду назад были обычные человеческие зубы, теперь выступали острые, тонкие клыки. На висках, у линии волос, проступили небольшие, ещё не до конца сформировавшиеся костяные наросты — зачатки рогов. Ноги, там, где кроссовки лопнули по швам, приняли странную, полу-звериную форму, с удлинившимися, когтистыми пальцами.

Она осторожно опустила Тайлера на узкую полоску песка у подножия утёса, а затем, дрожа всем телом — то ли от напряжения, то ли от ужаса перед самой собой, — сама неловко приземлилась рядом, и в тот же момент крылья, рога, клыки — всё исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь испуганную шестнадцатилетнюю девочку в разорванной на спине куртке.

Сверху, с обрыва, доносились крики — весь класс сгрудился у парапета, глядя вниз в шоке. Кто-то уже кричал, что нужно вызывать скорую, кто-то — что нужно вызывать полицию, а кто-то просто визжал от страха, не в силах осмыслить только что увиденное.

Тайлер, целый и невредимый, если не считать пары синяков и полностью выбитого из колеи рассудка, смотрел на Анну снизу вверх — не с ужасом, которого можно было бы ожидать, а с растерянным, ошеломлённым восхищением.

— Ты… — прошептал он. — Ты меня спасла.

Анна не могла произнести ни слова. Она развернулась и, не дожидаясь спасателей, бросилась бежать прочь, вдоль берега, домой, оставляя за спиной гул нарастающей паники.

*

Новость облетела Мэривуд быстрее, чем распространяется пожар в сухом лесу. К вечеру о случившемся говорил весь городок; на следующий день заметка появилась в местной газете под кричащим заголовком «МОНСТР НА СТАРОЙ БАШНЕ: ШКОЛЬНИЦА СПАСАЕТ ОДНОКЛАССНИКА, ПРЕВРАТИВШИСЬ В ЧУДОВИЩЕ»; ещё через день эту историю подхватили и более крупные региональные издания, привлечённые её сенсационностью.

Джонас, узнав о произошедшем, примчался домой, едва дослушав сбивчивый рассказ соседки, ставшей случайной свидетельницей паники у башни. Он застал Анну в её комнате — она сидела на кровати, обхватив колени руками, и на его вопрос, что случилось, лишь тихо ответила:

— Я разговаривала недавно с учительницей. Она мне кое-что рассказала.

Это была не совсем правда — точнее, совсем не правда, — но Анна ещё сама толком не понимала, что произошло с ней самой, и уж тем более не готова была сразу выложить отцу всю правду о крыльях и клыках. Ей было проще сначала прощупать почву, понять хотя бы, что он знает.

Джонас долго молчал, сидя рядом с ней на краю кровати, и в этом молчании было что-то тяжёлое, будто он подбирал слова для чего-то, что откладывал слишком долго.

— Анна, — сказал он наконец, — мне нужно тебе кое-что рассказать. То, что я должен был рассказать уже давно, но всё боялся, что это тебя напугает.

И он рассказал ей всё: про шторм десять лет назад, про бочку, найденную в бушующем море, про то, как никто и никогда не заявил о пропаже ребёнка, про странные слова, которые она бормотала в первые недели — про горы, про «маму, которая улетела», про гарпий и короля-дедушку.

— Я думал, ты просто фантазируешь от пережитого шока, — тихо закончил он. — Маленькие дети иногда придумывают себе целые миры, чтобы справиться со страшным. Но теперь, после того, что случилось сегодня на башне… мне кажется, ты не фантазировала. Тебе было всего шесть, и ты рассказывала правду.

Анна слушала его, не перебивая, и с каждым словом внутри неё будто рушилась какая-то опора, на которой держалась вся её прежняя жизнь.

— Почему ты не рассказал мне раньше? — спросила она наконец, и в голосе её прозвучала обида, которую она даже не пыталась скрыть.

— Прости меня, — Джонас взял её за руку. — Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя чужой. Не хотел, чтобы ты жила с мыслью, что ты — какое-то… исключение. Для меня ты всегда была просто моей дочерью. Моей Анной. Мне казалось, что так будет лучше для тебя.

Анна не знала, злиться ей на него или благодарить. В конце концов она просто обняла его — крепко, судорожно, как в детстве, — и они долго сидели так, не говоря больше ни слова, пока за окном не начало темнеть.

*

Той ночью, оставшись одна в своей комнате, Анна долго сидела у окна, глядя на тёмный, беспокойный океан вдалеке, туда, откуда, если верить рассказу отца, она когда-то приплыла в этот мир.

«А почему бы мне не полететь туда? — мелькнула у неё внезапная, дерзкая мысль. — Найти эти горы, этих гарпий, узнать правду о себе самой».

Но так же быстро мысль эта угасла, придавленная целым ворохом сомнений. А что, если у неё ничего не получится? Крылья появились всего один раз, случайно, в момент чистой паники — кто сказал, что она вообще способна повторить это по собственной воле? Она даже толком не понимала, что с ней происходит: почему это случилось именно сейчас, в шестнадцать лет, а не раньше, и что вообще значит быть наполовину гарпией, наполовину человеком.

Она решила подождать. Понаблюдать за собой. Понять для начала, что происходит внутри неё самой, прежде чем бросаться неизвестно куда, к неизвестно кому.

Решение оказалось не таким уж и трудным для исполнения — просто потому, что мир вокруг неё сам не оставил особого выбора.

*

Следующие два года дались Анне тяжело. История с башней не забылась — в маленьком городке такое не забывается никогда. Одноклассники, ещё вчера бывшие приятелями, теперь либо старались обходить её стороной, либо, наоборот, глазели с нездоровым любопытством, будто на диковинку в зоопарке. Учителя вели себя вежливо, но настороженно. Родители некоторых детей и вовсе жаловались директору школы, требуя «оградить» их отпрысков от «опасной девочки».

Единственным, кто не отвернулся от неё, оставался, как ни странно, сам Тайлер Бёрч. После того случая он несколько раз пытался заговорить с ней в школьных коридорах — неловко, путано, явно не зная, как вести себя с человеком, буквально спасшим ему жизнь ценой раскрытия страшной тайны. В конце концов между ними установилось что-то вроде осторожной, но искренней дружбы — Тайлер оказался единственным в Мэривуде, кто ни разу не назвал её монстром, а один раз даже сказал прямо:

— Знаешь, что бы ты там ни была — гарпия, человек, что угодно ещё, — для меня ты просто девчонка, которая не побоялась прыгнуть с башни, чтобы спасти дурака вроде меня. Это дорогого стоит.

Клара к тому времени уже уехала в Лондон, но продолжала писать длинные, тёплые письма — и в каждом из них с искренней тревогой спрашивала, как Анна справляется, и уверяла, что, что бы ни случилось, для неё Анна остаётся лучшей подругой, а не каким-то там «монстром из газет».

Способности не оставляли Анну в покое. Раз в несколько месяцев, обычно в моменты сильного эмоционального напряжения — страха, гнева, иногда даже чистой радости, — она чувствовала то же самое странное тянущее ощущение внутри, предвестник трансформации. Со временем она научилась хоть немного контролировать этот процесс: не вызывать превращение полностью по собственной воле — на это она всё ещё не была способна, — но, по крайней мере, гасить его в зародыше, не давать клыкам и рогам проявиться на людях, останавливать волну прежде, чем она захлестнёт её целиком.

Она читала при свете ночника всё, что могла найти о легендах гарпий — благо интернет, при всей скудости достоверной информации, хотя бы позволял наткнуться на обрывки старых мифов и полузабытых сказаний, — но по-настоящему полезного там было мало: слишком много вымысла, слишком мало правды.

К восемнадцати годам, когда школа наконец осталась позади, Анна превратилась в замкнутую, настороженную, но по-своему сильную девушку — привыкшую полагаться только на себя и на немногих людей, которым по-настоящему доверяла: отца, Тайлера, далёкую, но верную Клару.

И именно в это время, гуляя как-то вечером вдоль старой части города, она увидела над морем то, что навсегда изменит направление, в котором дальше пойдёт её жизнь.


---

## Глава 4. Та, что ворует рыбу

Вечер выдался тихим, безветренным — редкость для этих мест. Анна шла вдоль старой пристани, той, что давно уже не использовалась для промысла и стояла полузаброшенной, с покосившимися от времени сваями и обломками старых лодок, гниющих на мелководье. Она любила гулять здесь именно из-за пустоты этого места — здесь никто не смотрел на неё с опаской, никто не шептался за спиной.

Именно здесь, подняв взгляд к темнеющему небу над морем, она увидела тёмный силуэт, круживший высоко над водой, — силуэт, слишком крупный для чайки или другой птицы, с явно очерченными перепончатыми крыльями.

Сердце у неё замерло. Она отступила на шаг, спряталась за сваленными в кучу рыбацкими сетями, наблюдая.

«Может, показалось, — подумала она. — Или это просто дельтапланерист какой-нибудь, дурак, решивший полетать в темноте».

Но чем ближе спускался силуэт, чем отчётливее становились его очертания на фоне сумеречного неба, тем яснее становилось: это не человек на дельтаплане. Это была гарпия — настоящая, живая, точно такая же, какой сама Анна становилась в моменты трансформации, только более… дикая, что ли. Более звериная.

Гарпия спикировала вниз, к рыбацким лодкам, пришвартованным неподалёку, и начала деловито разрывать когтями сети, полные утреннего улова, набивая себе за пазуху рыбу целыми пригоршнями.

— Эй! — крикнула Анна, прежде чем успела подумать, стоит ли вообще обнаруживать своё присутствие. — А ну-ка убирайся отсюда!

Гарпия резко обернулась, обнажив клыки в предупреждающем рычании. Существо это выглядело устрашающе — покрытая жёсткой тёмной чешуёй кожа, длинные острые рога, спускающиеся от висков к затылку, жёлтые глаза с узкими щелевидными зрачками, светящиеся в темноте зловещим блеском.

— Уйди отсюда, — прорычала гарпия хриплым, скрежещущим голосом. — Мне нужна еда. Не суйся не в своё дело, девчонка.

— Это не твоя рыба, — твёрдо сказала Анна, хотя внутри у неё всё дрожало от страха. — Её выловил не ты, значит, и есть её не тебе.

Гарпия расхохоталась — грубым, лающим смехом.

— Тебе что, жалко, что ли? Подумай сама: всем нам, гарпиям, надо есть. Или ты не понимаешь этого, потому что сама не одна из нас?

Что-то в её словах — «одна из нас» — задело в Анне давнюю, глубоко запрятанную струну. И прежде чем она успела остановить себя, то самое тянущее чувство внутри вспыхнуло с новой силой — только на этот раз она не пыталась его подавить.

Крылья вырвались наружу почти безболезненно, глаза налились жёлтым сиянием, клыки выступили из-под губ. Она сама не заметила, как оказалась в воздухе, перехватив запястье воровки одной рукой — и с удивлением ощутила, что хватка её оказалась куда сильнее, чем можно было ожидать от простого гарпия её роста.

— Ты больше никогда не будешь воровать рыбу из этого города, — произнесла Анна, сама поражаясь стальным ноткам в собственном голосе. — Ничего отсюда ты больше не возьмёшь. Ты меня поняла?

Гарпия дёрнулась, пытаясь высвободиться, но хватка Анны не поддавалась.

— Отпусти меня! Кто ты вообще такая? Как ты смеешь…

Анна лишь крепче сжала пальцы, глядя прямо в жёлтые звериные глаза противницы.

— Ты меня поняла? — повторила она тихо, но с нажимом.

Гарпия наконец сдалась, обмякнув в захвате.

— Да, поняла, поняла. Только отпусти.

Анна разжала пальцы. Гарпия тут же отшатнулась, потирая запястье и глядя на неё теперь уже не с яростью, а скорее с растерянным изумлением.

— Стой, — окликнула её Анна, когда та уже расправила крылья для взлёта. Внутри неё вспыхнула та самая мысль, которую она гнала от себя вот уже два года. — Ты можешь… показать мне, где вы живёте?

Гарпия уставилась на неё, и по её звериному лицу скользнуло нечто похожее на насмешку.

— Ты вообще спятила? Не знаешь, где твой собственный дом?

— Я не знаю, — тихо ответила Анна. — Я не такая гарпия, как ты. Я на самом деле человек, который может превращаться. У меня общее есть и с людьми, и с вами. Но я никогда не была там, где вы живёте.

Гарпия долго молчала, разглядывая её так внимательно, будто впервые видела что-то по-настоящему любопытное.

— Ладно, — сказала она наконец. — Лети за мной. Только не жалуйся потом, что я тебя туда затащила.

*

Полёт занял немногим больше часа. Анна летела следом за своей странной новой знакомой, чувствуя, как непривычные ещё мышцы спины ноют от напряжения, но вместе с тем — как захватывающе, почти пьяняще прекрасно скользить сквозь тёмное вечернее небо, оставляя внизу огни прибрежных городков, а затем и вовсе пустоту тёмных лесов и предгорий.

Горы возникли впереди неожиданно — тёмная, неровная гряда, вершины которой скрывались за странной, будто нарочно сгущённой облачностью. Стоило пересечь эту незримую границу облаков, как перед Анной открылось зрелище, от которого у неё перехватило дыхание.

Внутри одной из горных чаш, укрытой от посторонних глаз со всех сторон отвесными скалами, раскинулся целый город — не такой, как человеческие, без асфальта и электрических огней, а высеченный прямо в камне, с башнями, вырезанными в скальных выступах, с мостами из грубо обработанного дерева и металла, перекинутыми между уступами, с сотнями летающих над ним силуэтов, похожих на её проводницу. Где-то в глубине чаши, у самого подножия, виднелись загоны с истощёнными, костлявыми крылатыми конями — теми самыми пегасами, о которых Анна читала обрывки легенд, но никогда толком не верила, что они существуют.

— Это… — прошептала она, паря в воздухе на почтительном расстоянии, не решаясь опуститься ниже.

— Твой дом, — фыркнула гарпия-воровка. — Ну, или был бы, если бы твои родственнички тебя не выкинули. Ладно, я своё дело сделала, показала. Дальше сама разбирайся.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и улетела прочь, вглубь горного города, оставив Анну одну парить над этим невероятным, пугающим и одновременно завораживающим зрелищем.

*

Анна долго кружила над городом, наблюдая издалека, прежде чем набралась смелости опуститься ниже. К её удивлению, никто не обращал на неё особого внимания — среди сотен гарпий, снующих туда-сюда по своим делам, одна незнакомая молодая особь не привлекала лишних взглядов. Видимо, размышляла она позже, само по себе появление незнакомого лица здесь не считалось чем-то из ряда вон выходящим — Род был достаточно многочислен, чтобы не все друг друга знали в лицо.

Она бродила по узким, вырезанным в камне улочкам, разглядывая жизнь, которую могла бы прожить сама, родись она такой же, как все остальные. Гарпии торговали друг с другом какими-то товарами на шумном рынке; молодняк, ещё не до конца оперившийся, учился летать под присмотром взрослых на широкой открытой площадке; где-то вдалеке доносился звон металла — судя по всему, работала кузница.

В какой-то момент, уже начиная уставать от впечатлений, Анна забрела в самую окраинную, тихую часть города и наткнулась на небольшой, отдельно стоящий каменный домик, явно принадлежавший кому-то, кто предпочитал держаться подальше от шумной городской жизни.

Дверь домика приоткрылась прежде, чем Анна успела постучать, и на пороге показалась сгорбленная старуха с молочно-белыми, незрячими на вид глазами — но, судя по тому, как резко она обернулась в сторону Анны, слепота эта была весьма условной.

— Анна, — произнесла старуха тихо, почти с благоговением. — Это ты?

Анна вздрогнула.

— Простите, — быстро сказала она, — вы, наверное, обознались. Меня зовут не Анна. Меня зовут Белатриса. Белла.

Это имя — Белатриса — она придумала себе сама, ещё во время учёбы, как своего рода щит: если люди в городке начинали шептаться про «ту самую девочку с башни», ей было проще представляться иначе тем немногим незнакомцам, которые изредка приезжали в Мэривуд и не знали её истории. Постепенно это имя приросло к ней, стало вторым, почти таким же настоящим, как первое.

Старуха, впрочем, ничуть не смутилась.

— Ничего страшного, — сказала она с лёгкой, понимающей усмешкой. — Все мы тут немного похожи друг на друга, старость — не радость, зрение подводит. Но всё же зайди, прошу тебя. Ненадолго.

Что-то в голосе старухи — тёплое, узнающее, совсем не похожее на обычную вежливость незнакомца — заставило Анну послушаться. Она вошла в тесную, пропахшую травами пещеру-жилище, где на низком столике стояло небольшое, потемневшее от времени зеркало в резной раме.

— Меня зовут Аделин, — представилась старуха, усаживаясь напротив. — Хотя большинство здесь называют меня просто Гадалкой. Я знаю все старые истории этого Рода — включая и ту, что случилась восемнадцать лет назад с одной новорождённой девочкой.

Она протянула сухую, морщинистую руку к зеркалу, и поверхность его вдруг подёрнулась туманной рябью, а затем прояснилась, показывая сцену — размытую, но узнаваемую: маленькую девочку, которую сажают в деревянную бочку на краю скалы, женщину, бросающуюся вниз в темноту, стражей, сталкивающих бочку в бушующий океан.

Анна смотрела на это, чувствуя, как земля уходит из-под ног — в самом буквальном смысле, ей пришлось опереться рукой о стену пещеры, чтобы не упасть.

— Это… это я, — прошептала она. — Это я в той бочке.

— Да, — тихо подтвердила Аделин. — Ты — Анна Берволь, дочь короля Артана и королевы Мирейны. Первое дитя пророчества, рождённое человеком, чтобы однажды вернуть Роду его утраченную человечность. Твой отец, узнав об этом, испугался — испугался того, что придётся отказаться от всего, что построил Род за двести лет проклятия, — и приказал избавиться от тебя, чтобы пророчество никогда не сбылось.

Каждое слово старухи будто пробивало брешь в той версии реальности, в которой Анна жила все эти годы. Всё, что она бормотала в детстве — про горы, про маму, которая улетела, про короля-дедушку, — оказалось не фантазией напуганного шестилетнего ребёнка, а разрозненными, но абсолютно правдивыми воспоминаниями.

— Мой отец… — голос её сорвался. — Мой отец приказал меня убить?

— Приказал избавиться, — мягко поправила Аделин, хотя разница была невелика. — Твоя мать не позволила посадить тебя одну в опасность неизвестности — она полетела с тобой к скале, а когда стражи хотели усадить вас обеих в бочку, она предпочла броситься в море сама, оставив тебя одну, дав тебе хотя бы шанс выжить без лишнего веса и без риска, что бочку что-то пробьёт при падении с двумя телами внутри. Она любила тебя, Анна. Больше, чем боялась смерти.

Анна почувствовала, как по щекам покатились слёзы — впервые за долгое время она плакала не от страха или обиды, а от чего-то куда более глубокого и сложного: горя по матери, которую никогда толком не знала, и ярости на отца, который до сих пор, судя по всему, жив и правит этим самым городом где-то там, за окраинными скалами.

— Мне нужно его увидеть, — сказала она наконец, вставая, и голос её звенел от едва сдерживаемого гнева. — Я хочу спросить его лично, зачем он это сделал.

Аделин смотрела на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Будь осторожна, дитя моё, — произнесла она тихо. — Артан не любит, когда прошлое, которое он предпочёл забыть, возвращается, чтобы напомнить о себе.

Но Анна её уже не слушала. Она выбежала из пещеры, расправила крылья и полетела прямо к самому центру горного города — туда, где на самой высокой скале возвышался дворец, вырезанный прямо в камне вершины, — туда, где, как ей теперь было доподлинно известно, восседал на троне её родной отец.


---

## Глава 5. Дочь короля

Дворец, вырезанный в самой высокой скале горной чаши, встретил Анну парой стражей у главного входа — рослых, закованных в костяные доспехи гарпий с копьями, украшенными резными узорами.

— Стой! — рявкнул один из них, преграждая ей путь копьём. — Кто ты такая, чтобы являться сюда без приглашения?

— Мне нужно к королю, — твёрдо сказала Анна, и в её голосе прозвучало нечто такое, отчего стражи на мгновение замешкались.

— Никто не входит к королю без…

Договорить он не успел — Анна, не тратя больше времени на переговоры, оттолкнула его в сторону одним лёгким взмахом руки — куда более сильным, чем она сама ожидала, — и ворвалась внутрь, оставив обоих стражей растерянно хвататься за копья позади себя.

Она летела по коридорам дворца, минуя изумлённых слуг и придворных, шарахающихся от неё в стороны, пока не оказалась в огромном тронном зале — просторном, высеченном в скале помещении с потолком, терявшимся где-то в темноте наверху, и рядами массивных каменных колонн, украшенных резьбой в виде летящих гарпий.

На троне, вырезанном из цельного куска чёрного камня, восседал крупный, тяжёлый гарпий с седеющей у висков чешуёй и тяжёлым, властным взглядом жёлтых глаз. Рядом с ним, у подножия трона, играл маленький мальчик лет двенадцати — судя по всему, отрабатывающий взмахи ещё не до конца окрепшими крыльями под присмотром няньки.

— Что происходит? — прогремел король, вставая с трона при виде вломившейся в зал незнакомой гарпии. — Стража! Кто пустил сюда это отродье?

— Не узнаёшь меня? — спросила Анна, и голос её дрожал — то ли от гнева, то ли от волнения, а может, от того и другого сразу. — Совсем забыл меня, отец?

Король замер. На секунду что-то мелькнуло в его глазах — узнавание, тень старого, давно похороненного чувства, — но тут же сменилось привычной, жёсткой маской властителя.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — процедил он. — У меня нет никакой дочери.

— Правда? — Анна шагнула вперёд, и в этот момент её собственная трансформация начала спадать — не по её воле, а будто сама собой, под тяжестью нахлынувших эмоций. Крылья втянулись обратно, жёлтые глаза потемнели, клыки исчезли, и вместо чудовищной гарпии перед королём предстала обычная восемнадцатилетняя девушка в потрёпанной куртке.

Артан вздрогнул всем телом, будто получил удар. Что-то знакомое, до боли знакомое проступило в чертах этой девушки — черты Мирейны, черты его собственные, черты того самого младенца, от которого он когда-то приказал избавиться.

— Анна… — прошептал он еле слышно, и в этом шёпоте прозвучало то, чего он не позволял себе уже восемнадцать лет: настоящее потрясение, почти ужас.

Но уже в следующий миг он взял себя в руки, и лицо его снова окаменело.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — повторил он громче, будто пытаясь убедить не только её, но и самого себя. — Убирайся отсюда, кем бы ты ни была.

Что-то внутри Анны надломилось окончательно. Она подошла к ближайшей стене, где висели портреты королевской семьи — старые, потемневшие от времени полотна, изображавшие короля, королеву и, как она теперь могла разглядеть, крошечного младенца на руках у Мирейны — и одним резким движением сорвала их вниз, на каменный пол, туда, где они с грохотом разбились, обнажив под слоем пыли и старой краски правду, которую Артан так долго пытался стереть из истории собственного Рода.

— Это ты, я и мама, — произнесла она, дрожащим пальцем указывая на разбитую картину. — Наша настоящая семья. Та, от которой ты отказался, потому что испугался пророчества больше, чем собственной жены и дочери.

Король молчал, глядя на разбитые портреты с выражением, которое трудно было толком разгадать — то ли раскаяние, то ли ярость, то ли смесь того и другого.

— Ты не понимаешь, — сказал он наконец, тише, чем прежде. — Ты не понимаешь, чего требовало от меня это пророчество. Отказаться от всего, что построил наш народ за двести лет. От силы, от полёта, от нашей природы. Стать снова слабыми, смертными людьми, которых можно убить одним ударом меча.

— Ты называешь человечность слабостью? — Анна почувствовала, как внутри неё снова вспыхивает жар трансформации, но на этот раз она сдерживала себя сознательно, желая договорить всё до конца, оставаясь в человеческом облике. — Мой приёмный отец, обычный человек без всяких крыльев и когтей, вырастил меня, выброшенную ребёнком в открытое море, и никогда не требовал от меня ничего взамен. Он и есть настоящая сила, отец. Не крылья. Не клыки. А то, что человек может делать выбор — заботиться о ком-то, даже когда это ему невыгодно.

— Довольно! — рявкнул король, и голос его прогремел по всему залу, отозвавшись эхом от каменных стен. — Стража! Убрать эту самозванку из моего дворца!

Стражи, всё это время стоявшие в нерешительности у входа, наконец вбежали в зал с копьями наперевес.

— Отойдите от меня, — произнесла Анна тихо, но с непонятной, глубинной силой в голосе.

И в этот момент случилось нечто странное. Глаза её на мгновение вспыхнули ярко-зелёным светом — не привычным жёлтым, свойственным всем гарпиям, а именно зелёным, тем самым цветом, каким, если верить старым легендам, обладала магия истинных потомков прежней, человеческой природы Рода. По коже пробежала лёгкая зелёная дымка, и стражи, приблизившиеся было к ней с копьями, вдруг замерли на полпути, а затем медленно, будто против собственной воли, отступили назад.

— Какого чёрта? — взревел Артан. — Как вы смеете не подчиняться моим приказам?

— Мне кажется, — тихо сказала Анна, сама удивлённая произошедшим не меньше короля, — они подчиняются истинному наследнику, как только тому исполняется восемнадцать. Разве гадалка не рассказывала тебе об этом законе, отец?

Лицо короля исказилось яростью, куда более неистовой, чем прежде.

— Стража! — прорычал он. — Немедленно казнить гадалку за эту измену!

Один из стражей замялся, но затем всё же произнёс, явно преодолевая собственный страх:

— Ваше величество, простите, но мы… мы не можем выполнить этот приказ.

— Что?! — Артан задохнулся от гнева. — Вы отказываетесь подчиняться своему королю?

— Мы подчиняемся законам Рода, ваше величество, — сказал другой страж, опуская глаза, но не отступая от своих слов. — А закон гласит: истинная наследница, достигшая совершеннолетия, имеет право на защиту от казни и на притязание на трон.

Король обвёл зал диким, затравленным взглядом, будто впервые осознавая, что власть его, казавшаяся незыблемой на протяжении многих лет, может пошатнуться в считаные секунды.

— Стража, пожалуйста, — тихо произнесла Анна, чувствуя, как силы вдруг начинают стремительно покидать её тело, — растолкуйте моему отцу, что его родная дочь жива и приехала к нему погостить.

С этими словами зелёное сияние в её глазах погасло, сменившись привычным человеческим карим цветом — а затем, не выдержав напряжения последних часов, она пошатнулась и рухнула без сознания прямо на каменный пол тронного зала.


---

## Глава 6. Темница без крыльев

Анна очнулась в темноте.

Голова гудела, всё тело ломило, а руки и ноги, стоило ей попробовать пошевелиться, отозвались непривычной, гнетущей тяжестью — на запястьях у неё были массивные железные наручники, покрытые изнутри странным узором из рун, от которого исходило слабое, но ощутимое давящее ощущение, будто что-то внутри неё намеренно придавливалось, не давая подняться.

Она с трудом села, оглядываясь. Тесная каменная камера, забранная толстыми металлическими прутьями, тускло освещалась одним-единственным факелом в коридоре снаружи. В углу камеры, привалившись спиной к стене, сидел крупный, грузный гарпий с обрюзгшим лицом и явно давно немытыми чешуйчатыми боками.

— О, очнулась, — произнёс он хрипловатым, слегка насмешливым голосом. — А то я уж думал, придётся тут куковать в одиночестве до самой твоей казни.

— Казни? — эхом переспросила Анна, и сердце у неё ухнуло куда-то вниз.

— Ну да, а ты как думала? — сокамерник почесал бок с явным безразличием бывалого узника, для которого чужие беды давно перестали быть чем-то из ряда вон выходящим. — Король сегодня утром объявил на весь дворец: завтра на рассвете казнят самозванку, посмевшую вторгнуться в тронный зал и подговорить стражу против его величества.

— Я не самозванка, — тихо сказала Анна. — Я его настоящая дочь.

Сокамерник присвистнул.

— Ух ты. Вот это поворот. Ну, тогда тем хуже для тебя, деточка. Родню-то короли ненавидят покруче любых самозванцев — родня напоминает им о том, что они сами когда-то были уязвимы.

Он представился — Грендель, вор и мошенник, угодивший в темницу за кражу восемнадцати тысяч золотых монет из королевской казны («ну а что вы хотели, — пожал он плечами в ответ на невысказанный вопрос Анны, — казна-то плохо охранялась, грех было не попробовать»), — и в перерывах между собственными сетованиями на несправедливость судьбы он же и объяснил Анне, куда именно она попала и что означают наручники на её запястьях.

— Это работа гадалки, — сказал он. — Слыхал, король заставил старуху выковать эти наручники специально для тебя. Они полностью блокируют магию — что твою, что вообще любую гарпийскую. Без них старуху бы тут же казнили за неповиновение — вот она и вынуждена была подчиниться, чтобы саму себя спасти.

— А клетка? — спросила Анна, разглядывая толстые прутья. — Можно как-то?..

— Даже не думай, — покачал головой Грендель. — Клетку открывает только один ключ, и висит он на дальнем конце коридора, у поста стражи. Даже если бы твои силы работали, тебе бы всё равно не выбраться отсюда живой — за побег полагается немедленная казнь на месте, без всякого суда.

Анна опустилась на холодный каменный пол, обхватив колени руками — точь-в-точь как в детстве, в первую ночь после того, как отец рассказал ей правду о бочке. Только теперь эта поза выражала не просто испуг, а самое настоящее отчаяние.

«Всего пару часов назад я летела сюда, полная решимости, — думала она с горечью. — А теперь сижу в темнице собственного отца, ожидая смерти».

Ей вспомнились слова Джонаса — те самые, что он говорил ей давным-давно, когда она только начала задумываться о своих способностях: «Не приходи к этим гарпиям, Анна. Раз они однажды захотели убить тебя — захотят и второй раз». Тогда она не восприняла эти слова всерьёз, списав их на обычную родительскую тревожность. Теперь, сидя в темноте королевской темницы за считаные часы до казни, она понимала — отец был прав, как никогда.

«Зачем мне вообще были нужны эти силы? — думала она, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. — Могла бы жить спокойной, счастливой жизнью рядом с папой, в Мэривуде, среди людей, которые действительно меня любят. А вместо этого ввязалась в историю, которая, судя по всему, закончится завтра на рассвете».

Она не заметила, как задремала — измученная, обессиленная, придавленная не только рунными наручниками, но и грузом собственных сожалений.

*

Утро наступило слишком быстро.

За ней пришли, когда факел в коридоре ещё едва теплился, а сквозь узкую щель под потолком темницы только-только начал пробиваться первый серый свет рассвета. Стражи молча вывели её из камеры — Грендель, оставшийся сидеть в своём углу, пробормотал вслед что-то похожее на сочувствие, хотя по его лицу было ясно, что за годы заключения он видел слишком много подобных прощаний, чтобы всерьёз переживать за каждое из них.

Площадь перед дворцом, куда её привели, была уже заполнена гарпиями всех возрастов — весь Род, казалось, собрался поглядеть на казнь. В центре площади возвышалось грубо сколоченное сооружение — плаха с массивным лезвием, подвешенным на верёвке высоко над деревянным брусом, куда полагалось класть голову осуждённого.

Король Артан стоял тут же, на небольшом возвышении рядом с эшафотом, лицо его было каменным, непроницаемым — но руки, крепко сжатые за спиной, всё же выдавали внутреннее напряжение. Маленький принц, тот самый двенадцатилетний мальчик, которого Анна видела накануне у трона, стоял рядом с отцом, широко раскрыв глаза от смеси страха и любопытства.

Стражи подвели Анну к плахе. Наручники на её запястьях не позволяли даже помыслить о сопротивлении — она чувствовала себя опустошённой, лишённой не только магии, но, казалось, самой воли к борьбе. Её заставили опуститься на колени, уложили голову на грубо отёсанный деревянный брус, накрыли сверху деревянной перекладиной, фиксирующей шею.

Толпа притихла. Где-то в этой толпе, у самого края площади, стояла старая Аделин — незрячие глаза её были устремлены прямо в сторону эшафота, будто она видела происходящее не хуже остальных.

— За измену Роду, за нападение на трон и за подстрекательство стражи к неповиновению, — провозгласил Артан громким, разносящимся над площадью голосом, — самозванка приговаривается к смерти.

Он поднял руку. Палач, стоявший наготове у рычага, удерживающего лезвие, застыл в ожидании сигнала.

Анна закрыла глаза. В голове мелькали обрывки воспоминаний: солёный ветер Мэривуда, смех Клары на пирсе, тёплые руки Джонаса, обнимающие её после долгого рабочего дня, лицо матери — уже виденное на её же зеркале, размытое, но узнаваемое.

«Прости, папа, — подумала она напоследок. — Ты был прав».

Рука короля резко опустилась.

Лезвие сорвалось вниз.

Толпа ахнула разом, тысячи глоток разом издали один общий, потрясённый вздох.

Всё было кончено в одно мгновение.


---

## Глава 7. Второе рождение

На площади поднялся ропот. Кто-то из толпы вскрикнул, кто-то отвернулся, не в силах смотреть, а кто-то, наоборот, начал возмущённо переговариваться с соседями — как король мог казнить собственную дочь, даже если она нарушила закон, даже если посмела вторгнуться во дворец? Разве не она была той самой, о которой веками говорило пророчество?

Принц, стоявший рядом с отцом, побледнел и, не выдержав, дёрнул короля за рукав.

— Папа, — прошептал он, — а это правда была моя сестра?

Артан резко обернулся к сыну, и в глазах его на миг мелькнуло что-то похожее на ужас — не перед содеянным, а перед тем, что кто-то посмел вслух произнести это слово.

— Нет, — отрезал он жёстко. — Это не твоя сестра. Она перестала быть моей дочерью в тот день, когда посмела вторгнуться в мой дворец, разгромить половину зала и подстрекать мою стражу к измене. Она заслужила эту смерть. Не смей больше о ней думать как о сестре.

Мальчик хотел было возразить, но, увидев выражение отцовского лица, лишь испуганно замолчал и опустил голову.

Толпа тем временем начинала понемногу расходиться — зрелище закончилось, а холодный утренний воздух не располагал к долгому стоянию на площади. Стражи готовились унести тело, накрытое грубой холстиной, когда произошло то, чего никто не ожидал.

По безжизненному телу Анны — от макушки до кончиков пальцев — вдруг пробежала тонкая, едва заметная искра зелёного света. Сначала одна, затем ещё несколько, будто крошечные светлячки заплясали по коже. А затем, к всеобщему изумлению замерших на месте стражей, отрубленная голова, лежавшая отдельно от тела на плахе, начала медленно, но неотвратимо притягиваться обратно, воссоединяясь с шеей в потоке того же самого зелёного, пульсирующего света.

Толпа, уже начавшая было расходиться, замерла в едином потрясённом вдохе, а затем взорвалась криками — кто-то в ужасе, кто-то в благоговейном изумлении.

Это была магия Мирейны — материнская магия, переданная дочери в тот самый последний миг у скалы, восемнадцать лет назад, вплетённая в саму суть Анны настолько глубоко, что даже смерть от лезвия не могла разорвать эту связь до конца. Магия ждала своего часа — ждала момента, когда дочь окончательно примет свою истинную природу, — и час этот настал именно тогда, когда, казалось бы, всё было уже кончено.

Внутри Анны, пока тело срасталось обратно воедино, пронёсся целый поток чужих — точнее, не совсем чужих — воспоминаний. Она увидела глазами собственной матери те годы, что предшествовали её рождению: разговоры с Аделин задолго до появления на свет самой Анны, тревожные предчувствия Мирейны о собственной роли в древнем пророчестве, тихую, отчаянную решимость защитить дочь любой ценой, даже ценой собственной жизни. Она поняла — по-настоящему, глубоко, не просто на словах, а всем своим существом, — что именно её мать была той самой избранной, чьей судьбой было родить ребёнка, способного изменить судьбу целого народа, и что сама Анна была не просто случайной жертвой обстоятельств, а живым воплощением надежды, которую два столетия назад заложила в свои прощальные слова умирающая колдунья.

Глаза Анны распахнулись — не карими, человеческими, и не привычными жёлтыми, гарпийскими, а ярко-зелёными, светящимися неземным, пульсирующим светом. Она поднялась с плахи медленно, будто во сне, и в тот же миг руны на наручниках, сковывавших её запястья, вспыхнули и с треском рассыпались в мелкую металлическую пыль.

По её телу, там, где кожа была видна из-под разорванной одежды, побежали тонкие светящиеся зелёные линии, похожие на пульсирующие вены, — и на глазах у потрясённой толпы за её спиной раскрылись огромные крылья, покрытые теми же зелёными узорами, а на висках проступили изящные, не грубые, костяные завитки, больше похожие на корону, чем на уродливые наросты, свойственные обычным гарпиям.

— Ты… — прошептал король, отступая на шаг назад, и впервые за весь этот день в его голосе прозвучал неподдельный, животный страх. — Ты чудовище.

Анна — Белатриса — медленно повернулась к нему, и по площади прокатилась волна зелёного сияния от одного взмаха её крыльев.

— Нет, отец, — произнесла она спокойно, хотя в голосе её звенела сталь, — прости, но чудовище здесь ты. Ты убил собственную дочь, чтобы сохранить трон и власть над народом, который сам загнал себя в проклятие двести лет назад. Это ты предал память своей жены. Это ты испугался человечности больше, чем готов был признать.

Толпа молчала, боясь издать хоть звук, — все взгляды были прикованы к этой невероятной, светящейся зелёным сиянием фигуре в центре площади.

— По-моему, — продолжила Белатриса, и голос её теперь звучал ровно, почти буднично, — мне пора занять место, которое принадлежит мне по праву. Мне исполнилось восемнадцать. А по закону Рода, как только наследница достигает совершеннолетия, она вправе претендовать на трон.

— Нет! — взревел Артан, шагнув вперёд, но что-то в его движении было уже неуверенным, лишённым прежней властности. — Не смей!

Белатриса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — и вдруг, к всеобщему удивлению, в её лице не осталось ни следа гнева, только усталость и что-то очень похожее на печаль.

— Знаешь, — сказала она тихо, — а ты ведь мог просто дожить свои дни спокойно, без всей этой борьбы. Я не хочу твоего трона, отец. Не сейчас, во всяком случае. Правь, если тебе так важно продолжать делать вид, что ничего не изменилось. Живи, как знаешь. Но помни — теперь весь твой народ видел правду. Видел, кто я такая, и видел, что ты со мной сделал. Когда-нибудь тебе придётся ответить за это — если не передо мной, то перед самим собой.

Она развернулась, расправила огромные светящиеся крылья и, не дожидаясь ответа, взмыла в небо — прочь от дворца, прочь от горного города, прочь от отца, который так и остался стоять на площади, глядя ей вслед со смесью облегчения и глубокого, невысказанного стыда.

*

Она вернулась в Мэривуд той же ночью, обессиленная, но живая — живая куда более полно, чем когда-либо прежде, будто пережитое на площади не сломило её, а, напротив, наконец собрало воедино две половины её существа, которые до этого момента жили порознь, боясь признать друг друга.

Джонас, не спавший всю ночь в тревожном ожидании, встретил её у порога дома со слезами на глазах — она не стала рассказывать ему всей правды о казни и воскрешении, решив, что некоторые вещи лучше оставить недосказанными хотя бы на время, — но крепко обняла его, и впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему дома, в мире, который сама для себя выбрала.

— Ты вернулась, — прошептал он, гладя её по волосам, как в детстве. — Это главное. Остальное расскажешь, когда будешь готова.

Она была готова рассказать ему многое — но не всё и не сразу. А пока что она просто была рада снова оказаться в маленьком, скромном, но настоящем доме, где её любили не за кровь, не за пророчества, а просто за то, что она была собой.

Она не подозревала тогда, что эта тихая передышка окажется недолгой.


---

## Глава 8. Светлая гарпия Нью-Йорка

Прошло шесть лет.

Мэривуд остался далеко позади — не только географически, но и в каком-то смысле эмоционально, хотя Белатриса — теперь уже двадцатичетырёхлетняя, куда более уверенная в себе женщина — навещала отца, то есть Джонаса, при первой же возможности, а он, в свою очередь, гордился ею так, будто она была не просто успешным программистом в одной из крупнейших технологических компаний Нью-Йорка, а по меньшей мере президентом страны.

Она сняла небольшую, но уютную квартиру в Бруклине, устроилась на работу в элитную технологическую фирму, где её ценили за острый ум и невероятную скорость решения самых сложных задач — коллеги, конечно, не подозревали, что часть этой скорости объяснялась не столько талантом к программированию, сколько неестественно быстрой, почти гарпийской реакцией мозга. Она жила двойной жизнью — но не в привычном супергеройском смысле, с тайной личностью и секретным логовом. У неё не было ни маски, ни псевдонима, ни какой-либо секретности вообще: она просто жила одновременно и как обычный человек, и как существо, способное в любой момент превратиться в нечто иное, если того требовали обстоятельства.

Свои силы она использовала аккуратно, но без колебаний, когда видела настоящую несправедливость: останавливала уличных грабителей, помогала полиции задерживать особо опасных преступников, однажды даже вытащила семью из горящего здания, когда пожарные ещё только подъезжали к месту происшествия. Она не искала славы — скорее, наоборот, старалась держаться в тени, не привлекая лишнего внимания, — но в мире, до предела насыщенном камерами смартфонов и социальными сетями, оставаться незамеченной было практически невозможно.

В то субботнее утро она, как обычно, вышла на пробежку вдоль набережной, слушая музыку в наушниках, и уже почти дошла до своей любимой кофейни на углу, когда телефон в кармане завибрировал от целой серии уведомлений.

Она остановилась, вытащила телефон, открыла ленту новостей — и застыла.

Заголовки пестрели одним и тем же: «ТРАГЕДИЯ НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ: МАЛЕНЬКИЙ ПРИБРЕЖНЫЙ ГОРОДОК СОЖЖЁН ДОТЛА НЕИЗВЕСТНЫМИ СУЩЕСТВАМИ», «МЭРИВУД В РУИНАХ: ОЧЕВИДЦЫ ГОВОРЯТ О «ЛЕТАЮЩИХ ЧУДОВИЩАХ»», «ФЕДЕРАЛЬНЫЕ ВЛАСТИ РАССЛЕДУЮТ НАПАДЕНИЕ НА ГОРОДОК В МЭРИВУДЕ».

— О чёрт, — прошептала она, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног. Она поспешно набрала номер отца — и с облегчением, смешанным с новым приливом тревоги, услышала его усталый, но живой голос: он, оказывается, гостил у неё в Нью-Йорке всю последнюю неделю, отмечая её недавнее повышение, и потому счастливо избежал нападения на родной город, — но большая часть его давних друзей, его рыболовное дело, дом, в котором он вырастил её, — всё это теперь лежало в дымящихся руинах.

— Значит, эти гадюки всё-таки решили выполнить своё предупреждение, — пробормотала она, вешая трубку и опускаясь на скамейку у набережной. — Хотя если у них теперь новая армия, вряд ли я смогу им противостоять в одиночку. Они уже знают, кто я такая, они готовы к моим силам. Но даже если получится дать им отпор — получится ли защитить город, в котором я теперь живу? Получится ли вообще защитить весь этот мир? Если они действительно решили захватить человеческий мир — я даже не понимаю, какой у них может быть в этом мотив.

Она сидела так довольно долго, глядя на воду залива, вспоминая узкие улочки Мэривуда, старую сторожевую башню, пирс, с которого они с Кларой когда-то прыгали в воду на спор, — и чувствовала, как в груди закипает то самое чувство, что впервые вспыхнуло восемнадцатилетней девочкой на площади перед королевским дворцом: не просто гнев, а решимость. Решимость не позволить этому повториться.

*

Далеко в горах, в том самом тронном зале, где шесть лет назад произошло воскрешение Белатрисы, теперь восседал на чёрном каменном троне уже не Артан, а его сын — тот самый двенадцатилетний мальчик, ставший теперь взрослым, восемнадцатилетним королём. Он унаследовал трон после того, как старый Артан скончался от старости, дожив до весьма почтенных ста двадцати восьми лет, — но молодой правитель, взявший себе имя Орион, был твёрдо убеждён, что смерть отца была вовсе не естественной.

— Ну и что там, доложили мне вы уже? — спросил Орион у отряда, вернувшегося с задания. Его голос звучал холодно и жёстко — куда жёстче, чем можно было ожидать от восемнадцатилетнего юноши, но власть, как известно, взрослит быстро, особенно власть, доставшуюся ценой постоянных сомнений в собственной легитимности.

— Господин, — доложил командир отряда, преклонив колено, — мы сожгли город дотла, как вы приказали. Если она и была там в момент нападения — она бы наверняка погибла. Но, судя по всему, её там не было. Скорее всего, она давно уже перебралась куда-то ещё.

— Ничего страшного, — Орион откинулся на спинку трона, и по его губам скользнула тонкая, злая усмешка. — Значит, скоро она проявится сама. Она не сможет вечно скрываться, зная, что где-то рядом гибнут невинные люди — уж такая она у нас правильная, судя по слухам.

Он поднялся, подошёл к окну, вырезанному прямо в скале, глядя на бескрайние горные хребты вдалеке.

— Она отравила моего отца, — продолжил он, обращаясь то ли к командиру, то ли просто к самому себе. — Я помню тот день, мне было двенадцать. Отец был, конечно, уже немолод, но эта тварь появилась, разгромила половину дворца, а вскоре после этого отец начал слабеть, чахнуть день ото дня. Совпадение? Не думаю. Она отравила его, а потом сбежала, чтобы жить спокойной, беззаботной жизнью среди людей, которые её вырастили. Земляне виноваты в том, что взрастили такую тварь и не убили её сразу, как следовало бы. А она виновата в том, что она есть — убийца собственного отца, и, если бы не она, наш народ уже давно бы вернул себе то величие, которого лишились из-за проклятого пророчества.

Командир промолчал, не решаясь возразить своему королю, хотя, если бы кто спросил его наедине, он вряд ли смог бы объяснить, каким именно образом одно нападение восемнадцатилетней давности могло годами спустя привести к смерти столетнего гарпия от вполне обычной старости.

— Я хочу, чтобы весь наш народ узнал: она должна быть мертва, — закончил Орион. — И на этот раз — окончательно.


---

## Глава 9. Предупреждение

Атака началась спустя три дня, ранним утром, когда большая часть Нью-Йорка ещё спала.

Отряд гарпий — не вся армия, а лишь передовой ударный кулак, посланный Орионом с одной-единственной целью: посеять страх и выманить светлую гарпию из укрытия, — обрушился на несколько кварталов Манхэттена без предупреждения. Они плевались едкой кислотой, разбивавшей стёкла витрин и обжигавшей асфальт, вырывали с корнем уличные фонари, используя их как импровизированное оружие, крушили припаркованные машины одним взмахом когтистых лап.

Белатриса в этот момент как раз завершала утреннюю пробежку в наушниках, ничего не подозревая, — но стоило ей заметить краем глаза первые вспышки паники на улице впереди, как она сорвала наушники и замерла, оценивая ситуацию за долю секунды.

— О чёрт, — выдохнула она.

Трансформация произошла мгновенно, без малейшего колебания — куда быстрее и естественнее, чем шесть лет назад на старой смотровой башне. Одежда с треском лопнула на спине, выпуская наружу огромные, покрытые зелёными светящимися прожилками крылья; глаза вспыхнули изумрудным пламенем; на висках проступили изящные, похожие на корону, костяные завитки.

— Я ведь предупреждала вас всех, — произнесла она, взлетая над улицей навстречу ближайшей группе нападавших, — не трогать ничего, что принадлежит людям. Видимо, вы плохо усвоили урок в прошлый раз.

Один из гарпий метнул в неё копьё — попал точно в спину, между лопаток, глубоко вонзившись в плоть. Белатриса поморщилась от боли, развернулась на месте и, выдернув копьё одним резким движением, произнесла с холодной насмешкой:

— Ой. А вот этого делать не стоило.

То, что последовало дальше, больше всего напоминало ураган из чистой ярости и зелёного пламени. Она создавала оружие прямо из воздуха — копья, клинки, сгустки концентрированной магической энергии — и раскидывала нападавших одного за другим, пытаясь одновременно подчинить их разум своей магией, как когда-то давно подчинила себе стражу отца. Но здесь её магия наталкивалась на невидимую преграду — тела гарпий, судя по всему, были защищены какой-то особой бронёй, встроенной прямо под чешую, не позволявшей её ментальному воздействию проникнуть внутрь.

— Как же вы меня уже утомили, — пробормотала она, уворачиваясь от очередной атаки и одновременно замечая краем глаза, что один из гарпий подлетает к линии электропередач, явно намереваясь оборвать провода и устроить замыкание, способное убить дюжину случайных прохожих внизу.

Реакция пришла быстрее мысли: она метнулась к проводу первой, вырвала его из креплений собственными руками и, не давая себе времени испугаться последствий, вонзила оголённый конец кабеля прямо в собственную плоть.

Электрический разряд прошёл сквозь её тело — не убивая, а будто наполняя изнутри дополнительной, неведомой прежде силой, — и в следующий миг она, обратив собственное тело в живой проводник, швырнула в сторону ближайшей группы нападавших целый сноп электрических разрядов. Гарпии, попавшие под удар, забились в конвульсиях и через несколько секунд затихли неподвижными грудами на асфальте.

Из-за угла здания появился ещё один отряд — судя по эмблемам на нагрудных пластинах, элитная гвардия, — и командир этого отряда, подняв к губам украденный где-то полицейский мегафон, прогремел на всю улицу:

— Слушай меня внимательно, Анна Берволь!

Белатриса замерла в воздухе, устремив взгляд на говорившего.

— Даже если ты перебьёшь весь этот отряд, — продолжал командир, — не обольщайся понапрасну: это была лишь предупредительная атака. Через несколько дней придёт настоящая армия, и Нью-Йорк будет стёрт с лица земли.

— Во-первых, — холодно произнесла Белатриса, паря в воздухе на уровне глаз командира, — я не Анна Берволь. Меня зовут Белатриса Блэк.

Она сосредоточила магию на мегафоне в руках командира — телекинетический захват дался ей на удивление легко, — и вырвала устройство прямо у него из рук, отправив в свободный полёт над улицей.

— И что дальше? — усмехнулся командир. — Просто забрала у меня мегафон? Впечатляюще.

Ответом ему стал разворот мегафона в воздухе, словно тот превратился в смертоносный бумеранг, — и в следующее мгновение устройство, набрав немыслимую для обычного предмета скорость, прошило весь отряд насквозь, оставив после себя груду обмякших тел.

Появилась ещё одна небольшая группа, но Белатриса, к этому моменту уже полностью втянувшаяся в бой, лишь коротко бросила:

— Ну когда вы уже наконец угомонитесь?

К этому времени на улицу подоспела полиция, оцепившая периметр и помогавшая эвакуировать перепуганных жителей из зоны боя, пока Белатриса добивала последних нападавших. К концу схватки на асфальте остались лишь обгоревшие следы да несколько разбитых витрин — но, к счастью, ни одного погибшего мирного жителя.

Она приземлилась посреди опустевшей улицы, тяжело дыша, и, оглядев причинённые разрушения, вздохнула.

— Что ж, — пробормотала она, — разрушить, конечно, могут все. А вот починить умеют немногие.

Сосредоточившись, она направила остатки своей магии на ближайшие повреждённые здания — трещины в фасадах медленно затягивались, разбитые стёкла срастались обратно, покорёженный асфальт выравнивался под ногами. Полного восстановления добиться не удалось — на это уже не хватало сил, — но большая часть самых очевидных разрушений исчезла буквально на глазах у изумлённой полиции и случайных свидетелей, снимавших происходящее на телефоны.

*

Она вернулась в свою квартиру уже под утро, обессиленная, с ещё не до конца затянувшейся раной от копья между лопаток, и рухнула в кровать, надеясь хотя бы пару часов поспать перед работой.

Однако мир, судя по всему, уже не собирался оставлять её в покое.

*

На следующее утро, спокойно выбежав на привычную пробежку и зайдя, как обычно, в свою любимую кофейню за чашкой кофе, Белатриса заметила, что бариста за стойкой смотрит на неё как-то странно — с широко раскрытыми глазами, будто не веря собственному счастью.

— Простите, пожалуйста, — пролепетала девушка за стойкой, — а вы, случайно, не та самая светлая гарпия? Можно с вами сфотографироваться? Я умоляю вас, пожалуйста.

Белатриса нахмурилась.

— Ну да, наверное, — осторожно ответила она. — Но почему вы называете меня «светлой гарпией»? Я же не настолько известна, чтобы со мной фотографироваться.

— Вы что, вообще не смотрели новости сегодня утром? — ахнула бариста, разворачивая к ней экран небольшого телевизора, висевшего в углу кафе.

По экрану как раз шёл выпуск утренних новостей: «Вчера ночью девушка, которую в социальных сетях уже успели окрестить «светлой гарпией», в одиночку отразила нападение чудовищной группы гарпий на улицы Манхэттена. Свидетели утверждают, что её силы значительно превосходят человеческие возможности, а некоторые эксперты предполагают, что перед нами — результат секретного эксперимента, либо же самородный супергерой-волонтёр, действующий на добровольных началах».

— О, чёрт, — прошептала Белатриса, глядя на кадры, снятые на чей-то смартфон, где отчётливо было видно её собственное лицо посреди зелёного магического сияния.

Она сфотографировалась с обрадованной баристой — отказаться было бы просто неловко, — и, когда та попыталась угостить её кофе за счёт заведения, вежливо, но твёрдо настояла на оплате.

В офисе её ждал ещё более неловкий приём: стоило ей выйти из лифта на своём этаже, как коллеги, обычно занятые каждый своим делом, сгрудились в холле, разглядывая её со смесью восторга и лёгкого благоговения.

— Мы даже не подозревали, что у тебя есть какие-то особые способности! — воскликнул кто-то из младших разработчиков. — Ты что, супергероиня?

— Нет, — как можно спокойнее ответила Белатриса. — То, что показывают в новостях, — просто случайное совпадение.

— Но мы же отчётливо видели твоё лицо на кадрах, — заметил кто-то ещё.

— Наверное, у меня просто похожая внешность, — упрямо возразила она, чувствуя, как её собственная ложь становится всё более неубедительной с каждым произнесённым словом.

Из толпы коллег выступил её непосредственный начальник — приятный, но не самый тактичный мужчина средних лет по имени Дуглас.

— Слушай, — начал он серьёзным тоном, — если у тебя есть какие-то… особенности, ты можешь совершенно свободно летать, ползать, что там ещё, прямо в офисе. Мы совершенно не против, честное слово, мы даже будем рады. Помни, что мы все — одна команда, мы поддержим тебя в любом случае. Хочешь, я подниму тебе зарплату? Тебе вовсе не обязательно перетруждаться на двух работах одновременно — можешь заниматься своей супергеройской деятельностью, ты нам ничего не должна.

— Так, стоп, — резко прервала его Белатриса, чувствуя, как терпение начинает лопаться, — мне не нужны никакие особые условия. Я ещё раз повторяю: всё, что произошло вчера в новостях, — абсолютная случайность. Если уж вам так хочется называть это как-то, я бы назвала это скорее хобби, чем постоянной деятельностью. Вчерашний случай был единоразовым, который может произойти с кем угодно в любой момент. Пожалуйста, поймите: я обычный человек, который просто хочет спокойно работать и жить свою жизнь.

Повисла неловкая тишина. Наконец, стараясь разрядить обстановку, Белатриса поспешно добавила:

— Извините, пожалуйста, ещё раз — какие у нас планы на сегодня по проекту? Вы скинули их в общий чат?

Коллеги, пусть и не до конца убеждённые её объяснениями, всё же разошлись по своим рабочим местам, и день продолжился с видимостью привычной рутины.

Но сама Белатриса прекрасно понимала: вчерашнее нападение было лишь предупреждением. И слова командира отряда — о том, что настоящая армия придёт совсем скоро, — эхом отдавались у неё в голове весь оставшийся день, не давая сосредоточиться ни на одной рабочей задаче.


---

## Глава 10. Броня из чёрной магии

Весть о разгроме передового отряда достигла горного дворца тем же вечером, принесённая одним из немногих выживших участников атаки — молодым гарпием, едва державшимся на ногах от истощения и страха.

— Мало того что эта дрянь убила моего отца, — прорычал Орион, отшвырнув в сторону доклад с потерями, — так она ещё и посмела уничтожить целый мой отряд и помешать захвату территорий. Это я так просто не оставлю.

Он вызвал стражу и приказал немедленно доставить к нему старую Аделин — ту самую гадалку, чьи наручники когда-то сковали силы Белатрисы, и чьи предсказания в своё время предвещали приход пророчества.

Аделин, теперь уже совсем дряхлая, едва передвигавшаяся без посторонней помощи, предстала перед троном, опираясь на посох.

— Ты сейчас же изготовишь для моей армии чары, способные уничтожить эту дрянь раз и навсегда, — потребовал Орион без каких-либо предисловий.

— Ваше величество, — тихо, но твёрдо возразила Аделин, — я слишком слаба, чтобы сотворить чары такой мощи для целой армии. Мои силы уже не те, что прежде.

— Значит, для всей армии не сможешь, — процедил Орион, прищурившись. — Тогда сделай броню для меня одного. Броню, невосприимчивую абсолютно ни к чему — ни к её магии, ни к любому другому оружию. Пусть она станет второй кожей, и я стану бессмертным.

Аделин побледнела, насколько это вообще было возможно для существа с и без того мертвенно-бледной, обветренной временем кожей.

— Конечно, ваше величество, — быстро проговорила она, — я всё исполню в точности. Только прошу вас — не трогайте мой дом и не причиняйте мне вреда. Я никогда не желала измены вашему трону.

— Тогда действуй, — коротко бросил Орион. — Кого тебе нужно для работы?

— Мне понадобятся лучшие кузнецы, алхимики и чародеи всего Рода, — ответила Аделин. — Такая работа требует объединённых усилий множества мастеров.

Король тут же созвал всех своих лучших ремесленников — кузнецов, способных выковать металл прочнее любого известного сплава, алхимиков, владевших секретами древних составов, чародеев, знавших тёмные грани магии, давно уже почти забытые остальным Родом, — и все они собрались вокруг жилища старой прорицательницы, приступив к работе над бронёй, которой предстояло превратить молодого короля в неуязвимого повелителя.

Одновременно с этим Орион разослал несколько небольших военных отрядов по всей стране, готовя новую атаку.

— Сегодня, — объявил он собравшимся военачальникам, — мы нанесём Нью-Йорку предупреждающий удар. Но как только броня будет готова, мы уничтожим этот город окончательно, сотрём его с лица земли вместе со всеми, кто в нём живёт.

*

Работа над бронёй шла медленнее, чем рассчитывал Орион. Проходили дни, затем недели, а мастера, трудившиеся над заказом, лишь разводили руками — такая мощная защитная броня, способная выдержать даже удар магии самой Белатрисы, требовала не только исключительного мастерства, но и времени, которое не удавалось ускорить никакими угрозами.

На четвёртый день ожидания терпение Ориона лопнуло окончательно. Он ворвался в жилище Аделин без предупреждения и, не выслушав никаких объяснений, с размаху ударил старуху по лицу с такой силой, что из уголка её рта потекла тонкая струйка крови.

— Как вы смеете так медлить? — прорычал он.

— Ваше величество, — прошептала Аделин, прижимая ладонь к разбитой губе, но не теряя достоинства даже в таком униженном положении, — я ничего плохого вам не сделала, лишь пыталась помочь в меру своих слабеющих сил.

— Как я смею? — переспросил Орион с холодной насмешкой в голосе. — Я смею делать всё, что мне заблагорассудится, в своём собственном королевстве. У тебя есть ровно неделя — ни днём больше, ни днём меньше, — чтобы завершить эту броню. И как только она будет готова, мы начинаем настоящую атаку на Нью-Йорк.

Он развернулся и вышел, оставив старую прорицательницу одну зализывать раны — как в буквальном, так и в переносном смысле.

*

Пока во дворце короля кипела эта мрачная подготовка, жизнь в Нью-Йорке, к удивлению многих, довольно быстро вернулась в привычное русло. Город, переживший однажды нападение неведомых чудовищ, оказался куда более устойчивым к потрясениям, чем можно было ожидать: разбитые витрины заменили новыми стёклами в течение нескольких дней, а сама Белатриса — теперь уже официально признанная городскими властями как «независимый доброволец, обладающий уникальными способностями» (формулировка, специально разработанная юристами мэрии, чтобы избежать более неудобных вопросов о её статусе), — продолжала жить своей повседневной жизнью, разрываясь между офисной работой и патрулированием улиц по вечерам.

Слава «светлой гарпии» тем временем росла с пугающей скоростью. В социальных сетях появлялись всё новые видео с её участием: вот она помогает вытащить котёнка с дерева (этот ролик, к её лёгкому раздражению, собрал куда больше просмотров, чем видео с настоящей битвы против отряда захватчиков), вот она задерживает грабителя банка, вот она успокаивает перепуганного ребёнка, потерявшегося в метро. Журналисты осаждали её просьбами об интервью — она вежливо, но твёрдо отказывалась от всех, ссылаясь на занятость на основной работе, — а несколько крупных брендов даже предложили ей контракты на рекламу, от которых она также отказалась, к немалому разочарованию своего непосредственного начальства, уже успевшего просчитать потенциальную выгоду для компании от такой сотрудницы.

Джонас, наблюдавший за всем этим издалека, из временного жилья, которое ему помогли снять власти после разрушения Мэривуда, звонил ей каждый вечер, интересуясь, не нужна ли ей помощь, и каждый раз получал один и тот же вежливый, но твёрдый ответ: с ней всё в порядке, беспокоиться не о чем.

— Ты вся в свою мать, — сказал он ей однажды с грустной улыбкой в голосе. — Такая же упрямая, такая же готовая защищать всех вокруг, забывая позаботиться о себе самой.

— Может быть, — тихо ответила Белатриса. — Но кто-то же должен это делать, папа.

Она понимала — где-то там, в горах, куётся нечто, способное всерьёз угрожать не только ей, но и всему городу, который она успела полюбить как свой собственный дом. И она готовилась к этому, как могла: тренировалась по вечерам в заброшенном промышленном ангаре, который сняла специально для этой цели, оттачивая контроль над своей магией, изучая всё, что успевала найти в старых легендах о природе гарпийской брони и способах её пробить.

Она не знала точно, когда придёт настоящая атака. Но она точно знала, что должна быть готова к ней настолько, насколько это вообще было в человеческих — точнее, в её собственных, не совсем человеческих — силах.


---

## Глава 11. Огонь над Нью-Йорком

Неделя истекла.

На восьмой день после того, как Орион ударил старую Аделин, гадалка, едва держась на ногах от истощения, лично принесла завершённую броню во дворец в качестве подношения королю.

— Наконец-то, — процедил Орион, оглядывая массивные доспехи, выкованные из тёмного, будто впитавшего в себя саму ночь металла, покрытого замысловатой рунической вязью. — Я уже начал думать, что ты помрёшь раньше, чем закончишь эту работу.

— Стража, — обратился он к своим воинам, даже не удостоив старуху ответом на её многодневный труд, — заприте её под замок. Не хочу, чтобы она вдруг вздумала как-то помочь нашей особенной девушке узнать секреты этой брони.

Аделин увели, а Орион, оставшись в тронном зале в одиночестве, начал облачаться в доспехи.

Броня легла на его тело подобно второй коже, срастаясь с чешуёй в единое целое, и по мере того, как последняя пластина занимала своё место, Орион почувствовал, как по венам разливается новая, доселе неведомая сила — тёмная, тяжёлая, но невероятно мощная. Глаза его, обычно жёлтые, как у всех гарпий, налились глубоким, почти чернильным фиолетовым сиянием; вокруг рук заплясали сгустки чёрной, потрескивающей магии, зеркальной противоположности того зелёного света, которым владела его сестра.

Он оглядел своё отражение в отполированной поверхности одной из пластин доспеха — величественный, пугающий силуэт, больше похожий на властелина драконов из древних легенд, чем на восемнадцатилетнего юношу, каким он был совсем недавно.

— Что ж, — произнёс он вслух, любуясь собственным отражением, — раз предупредительная атака её ничему не научила, пора устроить настоящую бойню.

*

На рассвете следующего дня, когда Нью-Йорк ещё спал, небо над городом внезапно потемнело — не от облаков, а от бесчисленных крылатых силуэтов, закрывших собой солнце. Легион Ориона — вся его армия, все истощённые, но всё ещё смертоносные пегасы, все громадные боевые гарпии-гвардейцы, все украденные когда-то у людей и переделанные под нужды Рода машины, способные обрушивать целые здания одним залпом, — двигался единым, неотвратимым потоком в сторону города.

Первые удары обрушились на спящий мегаполис без предупреждения. Небоскрёбы рушились один за другим под натиском магических снарядов; жилые кварталы вспыхивали пожарами; земля под ногами перепуганных жителей содрогалась от ударов, будто по городу прошёлся не один десяток землетрясений разом. Улицы заполнялись паникующими толпами, пытавшимися вырваться из зоны атаки, пока полиция и экстренные службы отчаянно организовывали эвакуацию.

Белатриса, разбуженная первым же взрывом, сотрясшим здание её квартиры, метнулась к окну и застыла на мгновение, глядя на объятый пламенем и клубами дыма город.

— Как же мне уже надоел вид всех этих грязных, лживых чудовищ, — пробормотала она сквозь стиснутые зубы, срывая с себя пижаму и превращаясь в гарпию прямо на ходу, выбираясь через разрушенную взрывом стену своей квартиры на улицу.

Взлетев над руинами собственного дома, она усилила голос магией во много раз громче обычного и прокричала на весь город:

— Полиция, спецслужбы — немедленно эвакуируйте жителей! Я разберусь с этими гарпиями!

Из клубов пыли и дыма впереди показался массивный, закованный в тёмные доспехи силуэт — Орион собственной персоной, паривший над разрушенным кварталом в окружении своей элитной гвардии.

— И как же ты собираешься разобраться с этими гарпиями, — прогремел он, и голос его, усиленный магией доспехов, разнёсся эхом по всему городу, — если ты одна, а нас — тысячи?

Белатриса на мгновение прищурилась, оценивая масштаб надвигающейся угрозы, а затем на её губах появилась мрачная, полная решимости улыбка.

— А вот так, — произнесла она.

Она вскинула руки, и вокруг неё вспыхнуло ослепительное зелёное сияние — концентрируя всю накопленную за годы тренировок магическую силу, она создала десятки, а затем и сотни собственных идентичных копий, каждая из которых была вооружена и готова к бою не хуже оригинала.

Небо над Нью-Йорком превратилось в поле битвы невиданного прежде масштаба. Клоны Белатрисы врезались в ряды наступающей армии, сталкиваясь с элитными гвардейцами Ориона в вихре зелёных и тёмных вспышек магии; полиция и подоспевшие национальные гвардейцы прикрывали эвакуацию мирных жителей внизу, стараясь не попасть под перекрёстный огонь сверхъестественных сил, схлестнувшихся высоко над городскими крышами.

Бой шёл с переменным успехом — временами клоны Белатрисы теснили противника, временами элитная гвардия, защищённая специальной бронёй, сдерживала натиск. Между сражающимися то и дело проскакивали странные, почти комичные моменты — один из клонов, увлёкшись погоней за противником, случайно врезался в рекламный щит, разразившись отборной руганью прямо посреди боя; другой умудрился на несколько секунд запутаться в верёвках подвешенного строительного крана, вызвав хохот даже у некоторых наблюдавших за битвой издалека жителей, укрывшихся в подвалах.

Постепенно, впрочем, число вражеских бойцов начало таять, а клоны Белатрисы, наоборот, теснили противника всё увереннее, пока наконец на поле боя, среди дымящихся руин очередного квартала, не остались лишь двое: настоящая Белатриса и Орион — брат против сестры, лицом к лицу.


---

## Глава 12. Наследники проклятия

Они кружили друг напротив друга среди дымящихся обломков квартала, оба тяжело дыша, оба покрытые копотью и мелкими ранами, полученными за долгие часы сражения.

Белатриса первой бросилась в атаку — сгусток концентрированной зелёной магии сорвался с её ладоней и врезался прямо в грудную пластину доспеха Ориона. Удар был силён, способен, наверное, обрушить целое здание — но броня, выкованная старой Аделин ценой немыслимых усилий, полностью поглотила силу заклинания, даже не покачнув короля.

Орион в ответ взмахнул рукой, и клубящийся сгусток чёрной магии, сорвавшийся с его пальцев, ударил Белатрису в бок с такой силой, что она отлетела на добрых полсотни метров, врезавшись в остов разрушенного автобуса. Она поднялась, морщась от боли, чувствуя, как чёрная магия, коснувшаяся её тела, оставляет после себя странное, разъедающее ощущение, будто сама магия эта была ядовитой.

Бой продолжался ещё несколько долгих, изнурительных минут — Белатриса пыталась пробить броню всеми доступными способами: телекинезом, электрическими разрядами, прямыми физическими ударами, — но каждый раз доспехи Ориона либо полностью поглощали удар, либо чёрная магия его самого наносила ей всё более серьёзные раны в ответ.

В конце концов, обессиленная, истекающая кровью из глубокого пореза на плече, оставленного одним особенно точным ударом брата, Белатриса опустилась на одно колено среди руин, тяжело дыша.

«Я не могу его победить, — поняла она с горькой ясностью. — По крайней мере, не силой».

Она подняла глаза на Ориона, стоявшего над ней в полном боевом облачении, готового, судя по всему, нанести последний, решающий удар.

— Постой, — произнесла она тихо, но достаточно чётко, чтобы он услышал сквозь звон в собственных ушах после многочасовой битвы. — Я прекрасно понимаю, что мы с тобой разные. Ты наследник, воспитанный при дворе, тебе досталось всё величие Рода. Мне это богатство никогда не было нужно — я уже поняла это, ещё когда мне было восемнадцать, и с тех пор ничуть не изменила своего мнения. Тогда я была глупой девчонкой, вспыльчивой, обиженной на весь мир. С тех пор прошло не так уж много времени, но я поняла многие свои ошибки и больше не хочу их повторять.

Орион замер, не опуская занесённой для удара руки, но и не нанося его — что-то в её словах, в непривычно спокойном, лишённом всякой ярости тоне заставило его прислушаться.

— То, что мы с тобой сегодня сделали, — продолжала Белатриса, — то, что мы разгромили целый город, — так нельзя делать. И виноваты в этом мы оба: не только ты привёл сюда свою армию, но и я создала десятки собственных клонов, разбрасывающихся магией направо и налево. Мы оба сегодня натворили немало бед. Но прежде чем ты закончишь то, что начал, — расскажи мне, пожалуйста, что тебе на самом деле сделали не так люди? Что сделала не так я?

Орион медленно опустил руку, глядя на неё сверху вниз с выражением, в котором смешались подозрение и что-то похожее на давнее, глубоко запрятанное любопытство.

— Смотри сама, — произнёс он наконец, и в голосе его прозвучала многолетняя, тщательно выпестованная обида. — Здесь всё довольно просто, по логике вещей: ты убила моего отца.

— Нашего, — тихо поправила Белатриса.

— Что, прости?

— Нашего отца, — повторила она. — Но ладно, оставим это на потом. Я его не убивала. С чего ты вообще взял, что это была я?

— Мне рассказала мать, — ответил Орион, — что ты отравила его в тот самый день, когда вторглась во дворец, и что именно это отравление свело его в могилу раньше срока.

— Раньше срока? — Белатриса невольно усмехнулась, несмотря на боль во всём теле. — Когда именно он умер? Сколько ему было лет?

Орион нахмурился, будто впервые всерьёз задумываясь над этим вопросом.

— Сто двадцать восемь, — сказал он наконец.

— Слушай, — Белатриса покачала головой, — по-моему, это не такая уж и ранняя смерть. Если честно, я даже удивлена, что он прожил настолько долгую жизнь.

— Да? — на лице Ориона впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на растерянность. — А я почему-то всегда думал, что гарпии живут гораздо дольше.

— Подумай сам, — продолжала Белатриса, — сколько в среднем живут гарпии? Хотя бы приблизительно.

— Ну… лет восемьдесят, наверное, — неуверенно ответил он.

— А королевская кровь как-то отличается по продолжительности жизни от обычной?

— Нет, — признал Орион после недолгой паузы. — Насколько мне известно, никак не отличается.

— Вот видишь, — тихо сказала Белатриса. — Складывается довольно простая картина, если сложить эти факты вместе. Наш отец прожил почти на пятьдесят лет дольше среднего гарпия. Никто его не сглазил, никто не отравил — он умер от самой обычной, естественной старости, просто прожив на удивление долгую жизнь. Когда я жила ещё в мире людей, я тоже потеряла отца — не родного по крови, но настоящего для меня во всех остальных смыслах. Он вырастил меня, любил меня так, как никто другой в этом мире, и когда однажды он умрёт — а он уже немолод, и этот день рано или поздно настанет, — я буду знать, что это была просто естественная часть жизни, а не чей-то злой умысел.

Орион долго молчал, глядя на догорающие вокруг руины квартала, будто впервые по-настоящему осознавая масштаб произошедшего.

— Но что нам теперь делать с тем, что мы уничтожили половину Нью-Йорка? — произнёс он наконец, и в голосе его впервые прозвучало нечто похожее на искреннее раскаяние. — Это ведь и моя вина тоже, я понимаю.

— Люди на самом деле ни в чём не виноваты, — тихо сказала Белатриса. — И мы с тобой оба виноваты в случившемся, каждый по-своему. Ты привёл сюда армию, чтобы отомстить за то, чего никогда не было. А я в своё время наговорила лишнего твоему — нашему — отцу, разгромила половину дворца и, наверное, могла бы найти способ решить всё куда мягче, если бы тогда не была настолько ослеплена собственной обидой.

Орион медленно опустился на колени рядом с ней среди обломков, сбросив с рук перчатки доспеха.

— Я восстановлю весь город, — произнёс он тихо. — Обещаю тебе. Отзову оставшихся своих воинов, соберу все силы, что у меня есть, и… я готов принести в жертву собственную магию, если понадобится, чтобы вернуть Нью-Йорку хотя бы то, что можно вернуть.

— Мы сделаем это вместе, — твёрдо возразила Белатриса, поднимаясь на ноги, несмотря на боль во всём теле, и протягивая ему руку.

Брат и сестра, объединив остатки своих сил — зелёную магию Белатрисы и чёрную магию Ориона, — принялись за восстановление разрушенного города. Здания медленно поднимались из руин, трещины в асфальте затягивались, разбитые окна срастались заново, а искорёженные машины возвращали себе первоначальную форму, будто время повернулось вспять.

Но чем дольше продолжалось восстановление, тем яснее становилось, что Орион вкладывает в этот процесс куда больше сил, чем следовало бы. Чёрная магия, струившаяся из его рук, становилась всё бледнее, а сам он всё заметнее слабел с каждой минутой.

— Орион, остановись, — встревоженно попросила Белатриса, заметив, как брат покачнулся, едва удерживаясь на ногах. — Ты себя погубишь!

— Всё в порядке, — прошептал он, продолжая направлять остатки магии в разрушенный город. — Мне кажется… мне кажется, я недостоин престола, сестра. А ты — достойна.

Последняя вспышка чёрного пламени сорвалась с его ладоней, довершая восстановление последних, самых серьёзных разрушений в самом центре квартала, — и Орион медленно осел на землю, обессиленный до предела, но, к огромному облегчению Белатрисы, живой.

*

Прошло несколько недель.

Орион, сложивший с себя королевские полномочия сразу после битвы, вернулся в горы простым служителем при дворе — не королём, а скорее советником, помогающим тому временному совету старейшин, что временно принял на себя управление Родом, пока не будет принято окончательное решение о судьбе трона. Он часто вспоминал слова сестры — про отца, про естественную смерть, про то, что оба они были по-своему неправы, — и постепенно, шаг за шагом, начинал понимать то, что Белатриса поняла ещё восемнадцатилетней девочкой на площади перед дворцом: что человечность — это не слабость, а осознанная, трудная, но по-настоящему ценная сила.

Белатриса же вернулась в свою жизнь в человеческом мире — правда, теперь уже без всякой необходимости скрывать свою истинную природу от кого бы то ни было. Нью-Йорк, восстановленный совместными усилиями брата и сестры, чествовал её как настоящую героиню; мэрия города наконец добилась от неё согласия на официальное интервью, в котором она, впрочем, куда охотнее говорила о простых людях-волонтёрах, помогавших восстанавливать город после атаки, чем о собственных подвигах.

Джонас, узнав о случившемся из новостей, немедленно прилетел к ней — насколько это вообще было возможно для пожилого рыбака, всю жизнь боявшегося самолётов, — и, обняв её крепко-крепко, произнёс те же самые слова, что говорил ей когда-то давным-давно, вытащив маленькую девочку из бочки, вынесенной на берег штормовым морем:

— Что бы ни случилось дальше, дочка, — помни: для меня ты всегда была и остаёшься просто моей Анной. Гарпией, человеком, королевой, программисткой — кем угодно. Главное, что ты — моя.

Она улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы, крепко обнимая единственного отца, которого действительно считала своим.

Где-то далеко в горах старая Аделин, наконец выпущенная из заточения новым временным правительством Рода, стояла у входа в свою пещеру, глядя на далёкий горизонт, где, если верить последним новостям, долетавшим даже до самых отдалённых уголков горного королевства, город людей понемногу возвращался к обычной жизни.

— Значит, пророчество всё-таки начало сбываться, — прошептала она себе под нос с тихой, довольной улыбкой. — Не сразу, не так, как я себе это представляла двести лет назад. Но начало.

А высоко над Нью-Йорком, купаясь в лучах закатного солнца, кружила в воздухе одинокая крылатая фигура — не в поисках опасности, не в разгаре очередной битвы, а просто наслаждаясь свободой полёта, тем самым чувством, которое роднило её одновременно с двумя такими разными мирами, ставшими для неё одним общим домом.

Белатриса Блэк, она же Анна Берволь, дочь короля и рыбацкая дочь, гарпия и человек, наконец обрела то, к чему стремилась всю свою жизнь, — не трон, не признание, не месть, а простое, ясное право быть собой, во всех своих ипостасях сразу.

**Конец**