---

***
Через две ночи и полтора дня, когда солнце подобралось к зениту, впереди показались Большие Зайцы. Капитан, на чем свет стоит, костерил ленивых гребцов, рычал что-то об убытках и косоруких идиотах. Он рассчитывал прибыть еще утром.
Жили там обычной жизнью деревни, со временем разросшейся до небольшого села. Сверкал, отражая полуденное солнце, золоченый знак Всеблагих на маковке свежевозведенного храма.
- Сподобились! - хватил себя кулаком по бедру один из матросов и, заметив моё недоумение, пояснил: - Десять лет решали, нужно ли дом Богам строить. Задумали, я только начал на этой лоханке ходить! А пока строили, собачились!  Голова с богомольцем чуть не перегрызлись, золотить знак, иль Всеблагим и простого, деревянного хватит?
Я цокнул языком.
Золотая краска стоила дорого, понятно от чего спорили. Богатый Плот золоченым знаком сверкает, а тут какие-то Зайцы.
На лугу паслись коровы, чуть дальше женщины и мужчины убирали к зиме поле. В небольшой заводи у берега, среди тростника, плескались и гоготали утки. За птицами присматривал мальчонка с хворостиной. Ребятня, что постарше - расселись чуть дальше с удочками.
Толкнув в спину оборотня, я кое-как свел по мосткам на причал кобылу. Провел обоих краем села, и сев в седло, двинулся по дороге меж полем и лугом. Задерживаться в Больших Зайцах мне нужды не было, а до Малых Зайцев еще далеко.
Коровы провожали оборотня подозрительными взглядами. Здоровенный рыжий бык, тяжелой поступью приблизившись к дороге, сердито взревел, копнул копытом, разрывая дерн. Натянув узду, я придержал кобылу, готовый отпугнуть его колдовством, но тут оборотень коротко глянул на зверюгу золотыми глазами и тихо, угрожающе зарычал. Бык мотнул рогатой головой и попятился. С тревожным мычанием побежал вперед, вдоль кромки луга. Черно-белые и рыжие коровы тоже забеспокоились, сбились в кучу, защищая бестолковых телят.
Вывертыш проследил взглядом за последним теленком и равнодушно отвернулся, опустив голову.
Хорошо они тут живут! Тихо, спокойно. Река рядом, лес, земля хорошая - никогда голодным не останешься!
Ведь и вправду было бы неплохо осесть наконец-то хоть где-нибудь. Купить дом недалеко от столицы, например, или, наоборот, в Кельн'кайан... А что? Серебряный Город, младший брат Золотой Столицы, со своей неспешной и размеренной вольной жизнью. А можно поселиться где-нибудь в глуши на краю мира.
Впрочем, где - не так важно! Просто здорово будет, наконец, оставить кочевую жизнь, вместе со всеми трактами, паршивыми комнатами постоялых дворов, лесными дорогами, ночевками под открытым небом, седлом под задом в любую погоду и время дня а то и ночи!).
Поселиться где-нибудь навсегда, выполнять за деньги непыльную работу для горожан выгнать из дома трагов, наложить охранное заклятие на тайник богача, отвадить подорожника, успокоить русалок или топлянника, прогнать гулей с местного кладбища), наконец-то взять ученика, а то и жену-детей завести... 
Стар я, что ли, стал?
Погода стремительно портилась. С севера летели хмурые серые тучи, цеплялись животами за макушки деревьев. Вскоре начало моросить.
Из-за поворота дороги вылетели всадники - пришлось осадить кобылу.
- Не делай глупостей, - дёрнул я своего пленника за привязанную к седлу веревку, услышав в ответ недовольное ворчание.
Однако, тревога оказалась напрасной. К моей радости, это были не герцогские дружинники, которые, иной раз, не брезгуют и разбоем. На одеждах всадников красовался вышитый королевский герб - перекрещенные меч и копьё.
Зелёные плащи, кожаные брони, короткие мечи в ножнах, арбалеты за спинами. Застрельщики. Их лёгкие, невысокие лошади не годились для могучей атаки в бою, зато были незаменимы для дальних рейдов по вражеским тылам.
- Кто такие? - спросил десятник с двумя золотыми кистями на рукаве.
Солдаты были спокойны, но руки держали на оружии, а один снял с плеча арбалет, правда, пока что, направил в землю. И я не сомневался, что к бою они готовы. Мой же меч в ножнах и разряженный арбалет были пристегнуты по бокам седла.
- Охотник за головами, - подцепив пальцем цепочку с жетоном, бесстыдно соврал я: - За пленника платят.
Лица привычно поскучнели, один даже сплюнул на землю. Никто не любит наёмных убийц.
- Откуда идешь?
Интересное дело... Куда это наша армия собралась? Но спрашивать и нарываться на подозрения в шпионаже я не собирался. Да и самому проще немного соврать.
Я открыл флягу с водой, сделал глоток и указал рукой на север:
- Почти от переправы в Вельне, - вернул флягу на пояс. - Далеко, стервец этакий, ушел.
- Направляешься куда? - снова задал вопрос офицер.
- В столицу веду, - кивнул я на оборотня и махнул рукой вперед по дороге: - К заказчику, за гонораром.
Мужчина удовлетворенно кивнул, тронул пятками бока своего коня. Я повернул кобылу к обочине. Солдаты, опустили оружие, арбалетчик даже щелкнул задвижкой предохранителя.
- Посторонись! - рявкнул я на рыжего, снова дернув веревку: - С дороги!
Оборотень поспешно освободил дорогу, зыркнул на меня зло и тут же опустил взгляд.
- Смотри, не упусти свой гонорар, наемник! - на прощание бросил офицер.
Стук копыт постепенно стихал позади, но настроение мое стремительно портилось, вместе с погодой. Дождь зарядил всерьез. Я достал из седельной сумки плащ, накинул на голову капюшон. Вощеная кожа надежно защищала меня и круп кобылы от влаги.
Зато оборотень шел промокший насквозь. Рыжий то и дело мотал головой, чтобы стряхнуть с лица и волос капли дождя, и ежился от промозглой сырости. Кандалы тихонько позвякивали при каждом его шаге. 
Вскоре показались остальные вояки. Полк, не меньше. В глазах рябило от мундиров, пик, лошадей. Позади тянулись телеги с провиантом, фуражом, накрытые рогожей стрелы и даже лекарская повозка. Отстав на пару верст от первого полка, шел еще один.
С дороги пришлось сойти на обочину, и теперь мы еле плелись.
Меня уже раздражало все. Поганая погода, долгая дорога, глупая книга, непривыкшая к нежити кобыла, делла Коста.
Старый учитель наверняка желает видеть меня на бестолковом, снова пустом собрании Гильдии, где будут обсуждаться те же вопросы, что и год, два, пять, десять лет назад... Но больше всего раздражал оборотень, подозрительно безмолвно и послушно бредущий следом за моей кобылой. Я бы меньше удивился, если бы он снова попытался  бежать. Я подгонял кобылу, одергивал отстающего вывертыша. Он, в ответ, скалил человеческие зубы, но только этим и ограничивался.
Дождь и марширующая конница стремительно превращали дорогу в едва проходимое, вонючее болото из глины и конского навоза. Там, где прошла армия, уже выбраны все дрова, вычерпаны ручьи. Да и в селениях теперь на постой будут пускать все неохотнее, и еды нормальной не купить - самим есть нечего. Интересно, чего ради солдатню погнали к границам?
Призрачная надежда добраться до Малых Зайцев растаяла окончательно. Так что, приметив широкую тропинку, уходящую через опушку в лес, я поспешил свернуть. Может, повезет пройти параллельно дороге, или выйти к жилью. А утром уже решу, как двигаться дальше.
На сотню шагов углубившись в лес, тропа и впрямь побежала туда же, куда и оставленная мною дорога. Дважды я замечал небольшие, уютные полянки с черным пятном старого кострища. Наконец, смирившись с тем, что сухого и теплого дома или какой-никакой крыши над головой здесь не найдется, я принялся высматривать дерево пораскидистее да погуще. Дорожка постепенно углублялась в лес. Этак скоро с лошадью будет не пройти.
Дорожка под лошадиными копытами стремительно раскисала. Мокрые ветви норовили лечь на плечи, шлепнуть по лицу или излить за ворот холодной воды.
Через неполный час я уже собрался было рубить молодые деревца и лапник, чтобы соорудить хоть какой-то навес, но Всеблагие решили сжалиться надо мной и на небольшом пригорке я увидел подходящее дерево.
Ель была высокой и старой. Ствол в два обхвата, щедро украшенная шишками макушка. Заглянув в шатер пышных густейших лап, я убедился, что подножье устлано толстым ковром желтых иголок. Тут и веток на постель не нужно. А стоять даже мне можно во весь рост.
Оборотня я кое-как привязал к могучему стволу, сложил рядом мешки. Расседлал кобылу, накормил, и на ночь привязал на длинном поводу к вбитому в землю колышку, укрыл попоной. 
Разводить костер из промокшего валежника было бесполезно. Хорошего, жаркого огня не дождешься. Только тлеть будут такие дрова, пускать едкий дым да плеваться искрами. Но стучать ночью зубами от холода и сырости мне не хотелось.
Побродив вокруг елок, я подобрал толстый сук. Пригнувшись, забрался в укрытие, вытащил из сваленных в кучу вещей котелок. Достал спрятанный в сумке пузырек с темным, тягучим соком огневки.
Рыжий, то и дело поеживаясь, следил за мной настороженным взглядом. Насквозь промокшему, ему было холодно.
Сев на землю и утвердив перед собой котелок, я принялся растирать озябшие пальцы.
Заклинание-то простенькое! Колдовства нужно крохи и поддерживать его всю ночь не надо. Горит себе и греет волшебный огонь, не дымит, не чадит. Вот только сок огневки в руки не каждому дастся, а только тому, кто пламенем владеть способен. Вот так вот.
Я повертел в руках принесенный сук, провел пальцами по мокрой коре. Дерево зашипело от жара, выпустило клубок пара вперемешку с дымом и искрами, полыхнуло и на две трети превратилось в пышущую головешку.
То, что надо!
Зубами выдернув из пузырька плотно притертую пробку, я накапал на тлеющий сук огневки. Тихонько, нараспев, принялся читать заклинание, проводя пальцами по тлеющей головешке. Медленно, в такт словам, в руках разгоралось оранжевое свечение. Колдовской огонь крепчал, мерцал, вихрился и сворачивался в клубок, отбрасывая во все стороны рыже-алые блики. Я положил пышущий жаром сук в котелок. Колдовской огонь затрещал и выпустил сноп искр, растекшись по всей деревяшке.
До рассвета точно не погаснет.
Оборотень с интересом наблюдал за мной золотыми глазами.
- Вставай. Сейчас освобожу, - я снял с шеи цепочку со сложным фигурным ключом, разомкнул кандалы, распутал ремни. - Просуши одежду.
Парень с наслаждением развел руки, до хруста потянулся, выгнул спину. Быстро выпутался из насквозь мокрой рубахи и штанов, развесил на ветках. Я тем временем достал тонкий, шерстяной плащ, бросил ему в руки.
- Обогрейся. Не дури, и все у нас будет хорошо.
Темно-коричневый шерстяной плащ я купил давно. Невзрачная старуха продавала его под видом одного из тех, что делают эльфы. Обещала она, что тонкий, легкий плащ спасет меня от холода, ветра, дождя, дурного глаза и даже от стрелы. Это она, конечно, приврала. Но, помяв пальцами край волшебной одежки, я понял, что шерсть та самая. Из кого остроухие дергают пух на пряжу известно только Бездне да самим эльфам. Я не знал ни одного животного обладающего подобной шубой.
Правда, на этом волшебство кончилось. Ни эльфийской, ни человеческой, ни вообще какой бы то ни было магии в плаще не наблюдалось. Но я все равно его купил, просто от того, что остался на мели, и выбирать не приходилось. Надо отдать должное, плащ, и правда, неплохо согревал.
Ну не зверь же я, чтобы мелочно издеваться над пленником. Пусть он и оборотень.
Закутавшись в плащ, вывертыш опасливо устроился немного поодаль от колдовского огня. Прислонился спиной к стволу.
Я же скинул куртку и, оставшись в рубахе, полез в сумки:
- Есть будешь? - он традиционно скривился и мотнул головой. Я пожал плечами: - Как хочешь.
Оно и понятно. Оборотень может хоть целиком поросенка умять, но останется голодным. Чтобы насытиться, ему нужна охота. Эти твари мертвечины не едят. 
Сам я голодать не собирался, хотя из припасов у меня оставались лишь черствеющий хлеб, насквозь просоленный сыр и вода во фляжке. Не молочный поросенок, конечно, но выбора нет. Да и котелок огнем занят.
Оборотень задумчиво вертел в пальцах небольшую еловую веточку. Пропускал через кулак, касался колючих иголок. Лицо его застыло, мне даже почудилось, что глаза стали какими-то тоскливыми. Отщипнув от веточки несколько хвоинок, он растер их в пальцах, вдохнул свежий аромат и со злостью отбросил в сторону.
-Т-ты много убил таких, как я? - ни с того, ни с сего задал вопрос вывертыш.
- Достаточно, – не вдаваясь в подробности, ответил я.
Досадливо поморщился, припомнив одного из тех, что все же пришлось убить.
Мужчина-оборотень, с виду ему было немного за тридцать, но он был весь седой. Не раз чудом уходивший от охотников, выскальзывавший из облав. Матёрый, это видно по повадкам. И, конечно, по шрамам от серебра и магии, покрывавшим все тело. Сущий подонок - жрал только детей. Мне лишь чудом удалось его изловить и скрутить. Он и так не отличался здравым умом и кротким нравом, а уж как смекнул, куда я его веду - так упирался, дрался, кусался, царапался, сам на серебряный меч бросался... Специально старался устроить каверзу или побег в селениях. Подгадывал краткие моменты, чтобы взбрыкнуть. И это не смотря на оковы, колдовство и прочее. При очередном побеге разодрал сдуру кинувшегося мне на помощь мужика. Так и пришлось убить, а замороженный труп продать Гильдии. Ещё и виру за смерть выплатить семье того героя.
Парень нахмурил рыжие брови и уточнил:
- И меня убьешь? - рыжий упер в меня тяжелый звериный взгляд.
Я не спеша оттряхнул руки от крошек, сделал глоток воды из фляги.
Надо было в Больших Зайцах хоть эля купить.
- Не будешь слушаться - убью. - пообещал я.
- А если буду? - тут же спросил оборотень, по-звериному склонив голову к плечу.
- Тебе-то теперь не все ли равно? - усмехнулся я.
Вывертыш снова уставился на пляшущий в котелке колдовской огонь, потирая сбитые кандалами запястья.
Я наблюдал.
Рыжим он был настолько, что в глазах щипало. Светлая, как у всех северян, кожа в грязных разводах. Хотя он старался, по возможности, умываться, но уж слишком часто оказывался на земле. Глаза у него были необычные. Прозрачно-голубые, льдистые с тонкой, темно-синей каемкой. Чистая, северная кровь, ее сразу видно.
Вывертыш, чуть приподняв голову и морща нос, к чему-то принюхался. По лицу скользнула мимолетная тень, и он снова уставился в огонь.
Всё хорошее когда-нибудь кончается. Пожалуй, и вывертышу на сегодня уже хватит свободы.
Я поднял с земли кандалы.
Смекнув что сейчас снова окажется в цепях, он одним нечеловеческим движением вскочил на ноги и попятился от меня.
- Все равно не сбежишь, - предупредил я, осторожно шагнув ближе. Парень сделал такой же шаг назад. - Не дури.
Уж не знаю, на что вывертыш рассчитывал, и что сдвинулось сегодня в его мозгах, но вести себя смирно оборотень не собирался. Он рявкнул, снова уворачиваясь от меня. Оскаленные клыки и злобно сверкающие звериные глаза ясно убеждали - добром не угомонится.
Я в очередной раз шепнул пару слов и сжал в пальцах нити заклинания, дернул. Мой пленник со вскриком рухнул на колени, но тут же попытался подняться, вонзив выпущенные когти в еловый ствол. 
Я быстро оказался рядом, ухватил оборотня за плечо. Рыжий, извернувшись, коротко хватанул меня клыками за левое предплечье.
Вот когда я пожалел о снятых наручах, один из которых так и не выправил. И о скинутой куртке.
От неожиданной боли я на миг потерял контроль, и колдовские нити одна за другой вырвались из рук.
Я выхватил из ножен кинжал, глубоко полоснул оборотня по бедру, толкнул от себя. Он снова вскрикнул, ступил на раненую ногу и тут же упал. Я шагнул следом, не жалея, пнул прямо по ране.
Гулю под хвост всё. Убить. Прямо сейчас. И плевать на эльфов и гонорар. Только бы убить и избавиться от этой твари. Лучше продам гильдии замороженный труп! Всё решается одним простым заклинанием. Лучше лишусь оборотня, чем он так же, как и тот, седой, взбрыкнет, и пострадают обычные люди. Ещё одно разбирательство мне ни к чему.
За спутавшиеся волосы вздернув эту погань на колени, я легким движением кисти дернул его голову в сторону, открывая беззащитную шею. Широко размахнулся кинжалом. 
Время для меня почти остановилось.
Тускло блеснув, острие медленно устремилось вниз и чуть наискосок, к впадинке под тронутым изменением ухом. Оборотень медленно растянул губы в злой ухмылке и дернул головой, еще больше открывая шею, нарочно подставляясь под удар.
И вот именно в этот миг я поймал его взгляд. Затравленный, безнадежный, почти безумный. Зрачки его человеческих глаз расширились, затопив чернотой почти всю радужку, оставив лишь узкую синюю каемку.
Я едва успел чуть изменить направление и повернуть кинжал в руке. Острый кончик задел шею. На коже осталась, хоть и глубокая, но всего лишь царапина.
- Твою ж мать! - зло процедил я и брезгливо оттолкнул от себя оборотня, ошалевшего и притихшего то ли от боли, то ли от такого поворота событий.
Задрав измаранный и рваный рукав, я хмыкнул, пошевелил пальцами. Только прихватил до крови, а зверем мог бы и вовсе откусить. Ничего серьезного, хоть и стоит попользовать мазью и повязкой. Но это потом.
- Я тебе живой н-нужен, - сидя на земле и пытаясь руками зажать кровоточащую рану, понимающе протянул оборотень и вдруг  расхохотался: - Очень нужен живой! Зачем? 
Я молча подобрал кандалы.


***

Кобыла бодро ступала по поросшей травой и вздыбившейся корнями дороге. Вел я её в поводу - все ж надо ноги поразмять, да и оборотень за мной верховым никак не успевал. Впрочем, и от пешего он то и дело отставал. Хромал позади.
Как всегда, на какое-то время парень успокоился. Был послушен, тих, задумчив, если бы не звякающая в такт шагам цепь кандалов, то почти не заметен. Похоже, он всерьез опасался, что я передумаю и уничтожу его прямо на месте. Я тоже всерьез подумывал, а может все же стоило убить?
Погода и не думала налаживаться. Небо скрылось за бледно-серой пеленой, нахмурилось серой хмарью, готовое прорваться долгим, нудным дождем. Я все поглядывал на тучи, которые, казалось, чуть ли не по макушкам мрачных елок скакали.
Привязанная к кольцу у седла веревка в очередной раз натянулась. Я придержал кобылу, оглянулся:
- С тобой далеко не уйдешь.
Оборотень покосился на меня, но хмуро смолчал. Запнулся об очередной торчащий из земли корень и, неосторожно наступив на правую ногу, зашипел.
- Ну ты еще шею себе на ровном месте сверни! - фыркнул я, дернув веревку: - Под ноги смотри и пошевеливайся!
Парень зло сверкнул глазами, но шагу не прибавил.
Заметив, что он облизывает растрескавшиеся губы и постоянно сглатывает, я вспомнил, что не поил его со вчерашнего дня. Нежить нежитью, но вода и ему нужна.
- Сюда иди, - оборотень послушно дохромал, остановился рядом, переводя дух.
Я поднес к его губам флягу. Воде он обрадовался, пил жадно, стараясь не пролить ни капли. Наконец мотнул головой - хватит.
- Есть хочешь?
Парень криво ухмыльнулся, на миг показав клыки. Я только рукой махнул.
Поскорей бы его сбагрить остроухим, получить свои деньги, да и осесть где-нибудь в тихом местечке, где нет нежити и прочей пакости. Только где бы такой край найти?
Сев в седло, тихонько тронул кобылу пятками. Вороная тряхнула гривой и пошла медленным шагом. Я не подгонял. Все равно оборотень быстрее не сможет. Вечером посмотрю, что там у него. А пока пусть так ковыляет, зато ни бегать, ни кусаться не будет.
В очередной раз всмотревшись вперед, я нахмурился и отстегнул от седла ножны. Впереди, шагах в тридцати, на обочине, было кое-что интересное.
Телега. Без лошади.
- Живо сюда, - обернувшись, тихо приказал я оборотню.

***

	Хорошее было логово. Просторное, наверное, и крепкое. Бывшая медвежья берлога под вздыбленными, кривыми корнями зияла чёрной дырой. Ствол напрочь засохшего дерева треснул, накренился, опустив к земле голые ветви.
Я заглянул внутрь, подсветив себе огоньком, загоревшимся прямо в пальцах. Широкий ход, с кое-где торчащими древесными корнями, уводил вниз. Из берлоги несло мертвечиной и еще какой-то непередаваемой дрянью.
Я огляделся.
Рядом с искорёженным деревом не росло почти ничего, никакого подлеска, лишь чахлая трава клочьями пробивалась. Лес словно бы отступил отсюда, оставив голую проплешину, не желая делить землю с таким соседом. Укромно, пусто. 
Оборотень остановился в нескольких шагах от меня и тихонько ждал, стараясь не наступать на больную ногу. Даже не принюхивался. Да тут и принюхиваться ему не надо. Даже мне не надо.
Упыриное логово. И явно жилое, только сейчас пустое. Иначе бы упырь уже вылез пригласить нас на обед. Эти твари яростно охраняют свою территорию от чужаков.
	Интересно, где он решил дневать сегодня? Обычно охотятся упыри ночью, а днём спят.
	Несёт-то как!
Я носком сапога ковырнул землю, выворачивая обломок кости. Челюсти кусок. И зубов на ней мало. Детская.
А рядом со входом, прикованный цепью к древесному стволу, схлопнутый медвежий капкан.
Интересно как!
Я послонялся по проплешине, отметил несколько цепочек упыриных следов. Пока он не очень крупный. Судя по краям отпечатков, самым свежим было дня два. Нашёл ещё два капкана, заваленную листвой и палками волчью яму. Подернутый ржой, плохонький кинжал, рядом разорванная сумка. Много обглоданных костей. Присмотревшись, понял - не все человеческие. Рогатый козий череп укоризненно смотрел на меня пустыми глазницами из-под одинокого лопуха.
Видать, как донимать начал, попытались сладить.
От дороги далековато. Только в чащу убегает едва заметная звериная тропка.
Я снова вернулся к норе, присел на корточки. Повёл рукой, коснулся кончиками пальцев края дыры, прошептал заклинание. Земля, там, где недавно впитала в себя кровь, засветилась призрачно-алым.
Похоже, внутри останки гниют. Упыри, по своему, всеядны. Тварь и падали не чурается, и свежатину любит. Поймает жертву, а когда наестся, то, что осталось в логово тащит.
Я развернулся, ухватил оборотня за кандальную цепь и повёл обратно, к дороге, где оставил кобылу.
Припадая на ногу, он неохотно шагнул следом, пытаясь не запнуться. Я дёрнул сильнее. Парень зашипел, когда я не позволил ему дернуться в сторону, и гибкая ветка по лицу хлестнула.
Ошейник ему, что ли, справить? Всяко удобнее будет за собой тащить.
Вернувшись к кобыле, снова привязал оборотня веревкой к седлу.
Ещё раз глянул на разломанную телегу и лошадиный костяк на обочине. Только благодаря этому безобразию я и пошёл виновника искать. Очень уж мне не понравились следы зубов на костях.
Оборотень с мрачным выражением лица следил за моими действиями. Я сел в седло, тронул пятками лошадиные бока. Верёвка, было, натянулась и тут же провисла.
Я опять не спешил, не подгонял кобылу. Даже поводья выпустил, и вороная шла медленным шагом. Вывертыш, опустив голову, плелся следом. 
Часа через два лес кончился, дорога пробежала через опушку и дальше, мимо убранного уже поля, к деревеньке в пару десятков дворов. На развилке хорошо утоптаная дорога ныряла за ворота, а свеженькая петля огибала деревню и снова вливалась в старую дорогу. Видать, крепкий, высокий забор появился совсем недавно.
Я натянул узду, посмотрел на оборотня:
- Прилюдно взбрыкнешь - прирежу, как собаку и скормлю здешним поросям.
Рыжий поднял на меня глаза и молча кивнул.
Удить рыбу в мелком пруду – обычное дело ребятни. Вроде и не работать, а с пользой да при деле. Карасиков или еще какой мелочи на похлебку натаскать – поди плохо!
Но на пруду, у крепкого, нового частокола из заточенных поверху брёвен, не сидели мальчишки с удочками, только хмурый мужик с вилами наперевес поглядывал то на лес, то на уток, которые жались к камышам.
Въехав в приоткрытую воротину и миновав несколько дворов, я понял, что не ошибся. Упырь промышлял где-то поблизости. И тут о нём знали.
Где пучок зверогона над дверью, где мешочек заговореный с руной особой, где два гвоздя скрещенные на калитке, где еще какие-то обереги непонятные...
Если бы хоть что-то из этого помогало! Но деревенские поверья крепки, особенно там, где трудно встретить человека из Гильдии. Здесь людей защищали только крепкие двери и ставни.
По улице не носилась шумная ребятня. Испуганные женщины молча возились во дворах, постоянно поглядывая по сторонам. Хмурые мужики отрывались от своих дел, тянулись к какому-никакому оружию - вилы, лопаты, рогатины, топоры. Даже собаки не решались лаять.
На меня и оборотня смотрели враждебно, подозрительно. Хилый, сморщенный мужичок подозвал к себе тощенького мальчишку-подлетка, что-то сказал. Юнец шмыгнул на задний двор, только пятки засверкали, да на соседнем огороде зашуршали кусты крыжовника. Как пить дать, побежал голове докладывать.
- Где живёт ваш староста? - чуть ли не на всю деревню гаркнул я.
Все молчали.
Я пустил лошадь кругом, вглядываясь в неприветливые лица.
Наконец, с одного из дальних дворов вышел мужчина, махнул рукой и замер в ожидании. Я дернул узду, направляя туда лошадь. Веревка натянулась так, что оборотня развернуло за связанные за спиной руки. Парень неловко оступился и упал на одно колено.
- Не зевай, - буркнул я, немного придержал кобылу, чтобы пленник успел подняться. 
Видя это, давешний дедок гадливо сплюнул на землю и заковылял в дом.
Поджидавший меня мужик был толст, одышлив, с жиденькой бороденкой клинышком. На красном, потном лице двумя бусинками сверкали тёмные, хитрые глазки.
- Ровных дорог, пу... - толстяк лишь на миг замешкался, окинув меня, кобылу, меч у седла и пленника на верёвке оценивающим взглядом. Пухлой рукой тут же стащил с головы шапку, поклонился и сметливо поправился: - Господин. Я голова местный. Дляном кличут. Пожалуйте в дом, господин.
Глазки его бегали, на щеках и шее проступили красные пятна, пузцо тряслось студнем. Староста, словно детский мяч, перекатываясь, посеменил  крепкому забору.
Мужик мне сразу не понравился. Такой и обманет, и овса гнилого для лошади продаст, за уплаченную монету подсунет плесневелый сыр да чёрствый хлеб. 
Ничего не сказав, я тронул лошадь пятками, верхом въехал во двор.
Жили здесь не бедно. Крепкий сруб с подклетом венчала тесовая с берестой крыша с коньком-птичкой. Яблони у крыльца клонилось под обильным урожаем, по двору бродили куры. Где-то за домом кололи дрова.
- С дороги ягодницей освежитесь, - меж тем подобострастно частил голова. - Оттрапезничаете. Можно и баньку затопить. Лошадку пока тут привяжите, у столбика. И этого вашего...
- Еды в дорогу собери, - перебил я, спешиваясь.
Староста закивал.
Я отвязал верёвку от седла и подвел оборотня к самой крепкой яблоне. Распустил ремни, отомкнул кандалы, толкнул в плечо. Рыжий привычно встал к стволу, и я снова замкнул широкий браслет на его запястье. Оборотень съехал спиной по стволу, уселся на земле, давая отдых раненной ноге.
- Чего стоишь? Веди в дом, - буркнул я, и, не дожидаясь хозяина, поднялся по ступеням на крыльцо: - Да рассказывай, как вы тут живете.
Мы миновали сени и вошли в горницу.
- Вот, господин, умойтесь с дороги.
Бледная, перепуганная девка поднесла мне широкую миску с водой, ещё одна девчонка держала вышитое полотенце. Жена головы уже вовсю суетилась у печи, передвигая ухватом горшки.
Я умылся, выдернул у малолетки из рук вышитую холстину. Уселся на лавку у стола, положив рядом перевязь с ножнами. От печи послышалось испуганное бормотание, но передо мной поставили миску щей, положили кусок хлеба.  Последней появилась кружка с ягодницей.
Я молча принялся за еду.
Так и думал! Ягодница оказалась жидковата, хлеб тоже не очень свеж. Хорошо хоть, щи с хозяйского стола. Хотел было сказать чего, да передумал, всё убрал. Это всяко лучше моей стряпни. Хозяева нервно переминались у печи, девчонки жались за спинами родителей.
- Спасибо, хозяюшка, - поблагодарил я.
Жена головы несмело улыбнулась, сильнее стиснула в пальцах кувшин с питьем. 
- Детей убери, - распорядился я: - Жена тоже пусть уйдет.
Голова икнул и покраснел пуще прежнего.
Да что ж такое-то?!
Со двора слышались детские голоса. Я глянул в распахнутое окно.
Стайка мальчишек, подталкивая друг друга в спины и подбадривая тычками локтей, подбирались к оборотню. Окружив прикованного к яблоне пленника, малолетние дурни решили показать свою удаль. У коренастого и упитанного мальчишки в руке была длинная палка, ещё трое кидали мелкие камешки, остальные сами приблизиться трусили, но подбадривали смелых. Даже одна девчонка затесалась, тощая, с двумя черными косичками. И, кстати, подзуживала она громче всех.
Знаю я, как такие забавы проходят. Сначала, для затравки, горохом и шишками будут кидаться, потом в ход булыжники пойдут.
Будь детей двое-трое, и они бы не осмелились к пленнику подойти. Ватага из десятка мелких пакостников в своих глазах настоящая силища.
Вихрастый, долговязый мальчишка в залатанных портках и слишком короткой рубахе, размахнулся, бросив маленький камешек. 
Оборотню деваться было некуда. Но он даже клыков не скалил, только отвернулся, стараясь уберечь лицо. Снаряд попал в висок, только оказался слишком мелок, чтобы даже синяк набить.
Громыхнул, чуть не опрокинувшись, стол. Оттолкнув с дороги хозяев, я выбежал вон. Когда я вырос за спинами малолетних идиотов, тот самый вихрастый подбрасывал в ладони подобранный с земли камень, размером с мелкое яйцо.
Ухватив за уши этого смельчака и второго, что подбирался намереваясь ткнуть палкой, я потянул вверх. Мальчишки заголосили, о землю глухо стукнули выпущенные из рук орудия. Остальные проскнули в стороны, кто посообразительнее - юркнули в калитку, двое младших нырнули в кусты, ещё кто-то метнулся в огороды.
- Что, только против связанного такие храбрые? - я вывернул и дёрнул уши.
От детского визга в голове звенело. На порог выскочили ничего не понимающие и от того ещё больше перепуганные хозяева.
- Званко! - запричитала хозяйка дома, опознав в одном из пакостников своего.
- Жалко, что ли? - гундосо провыл долговязый, лицом поразительно похожий на старосту. - Пусти, дяденька! Что ему будет-то?
Ишь, удумал! Чужое добро портить!
- Ему то и правда - ничего. - признал я. - А тебе уши откручу, чтобы неповадно было!
Мальчишки прекратили визжать, как свиньи, только на цыпочки приподнимались, надеясь что уши не оторвутся. Хозяйка дома заламывала руки, причитала, что как же так с дитяткой то можно? Голова потемнел лицом, но вступиться не пытался. На оборотня я даже не оглянулся.
- Если кто сунется - руки или я оторву, или он отгрызет, - многозначительно припугнул я и громко, чтобы всё услышали и рассказали другим, распорядился: - К пленнику не приближаться, не разговаривать. Не пытаться накормить или напоить.
Во дворе воцарилась тишина, прерываемая стрекотанием кузнечиков, да тихие шорохи из кустов. Даже пойманные за уши пакостники только пыхтели.
Любопытные начали торопливо расходиться. Видимо понятно стало, что за пленник и что за я.
	Ещё раз, с вывертом, дернув уши, одного из мальчишек я пинком сопроводил в руки матери, второго за ворота.
Голова смолчал.
- В дом пошли, - мрачно буркнул я. - Поговорить с глазу на глаз надо.
В горнице я по-хозяйски заглянул по кувшинам, налил себе ягодницу и снова устроился на скамье. Голова мрачный, что та туча, красный и потный, тоже присел. 
- Никто у вас тут не озорует? - не стал ходить вокруг да около я. - Нежить людей не дерет?
Староста хмуро молчал. То бледнел как простокваша, то краснел, как варёный рак, утирал шапкой потное лицо. Поросячьи глазки бегали из стороны в сторону, ни на чем не задерживаясь. 
Как бы удар его не хватил!
Знает вину за собой. И знает, что я знаю.
Не просто так они меня боятся, да глаза отводят. Рыльца-то в пушку! Поди, не было бы греха за ними - иначе держали бы себя.
- Балует нежить, стало быть, - уверенно протянул я. - Упырь у вас тут. И знаете вы о нём. Хочу вот понять, чего это вы, добрые люди, меня боитесь чуть ли не больше, чем нежити? И от чего до сих пор весть в Гильдию не послали?
А может просто денег жалко?
- Да с чего ж вы так подумали, господин? - тряским голосом проблеял староста.
Я помолчал, глянул в окошко. Куры, не будь дурами, к скучающему у яблони оборотню не спешили. А больше во дворе никого не было. Поняв, что за пленник к яблоньке привязан, все герои по углам попрятались. 
Я пригубил из кружки, внимательно оглядел горницу.
Чисто, аккуратно, добротно. Ни одной надколотой посудины, тарелки расписные, полотенца вышитые. Хорошо тут живут, не бедствуют, точно. Во всей деревне заборы справные, ни одной хатки-развалюшки.
Нет, не в деньгах тут дело.
- Откуда упырь у вас? - медовым голосом спросил я, провел пальцами по рукояти меча, и тут же рявкнул: - Рассказывай, как беду накликали? Кого честь по чести не похоронили? Девку, уродца нагулявшую? Умалишенного? Или лихого человека сами пришибли и за околицу выкинули? Кого?
- Не губи, господин! - почти так же как и сынок, завыл староста. - Пощади!
Да не собирался я его убивать! Клинок даже доставать не собирался! Шалят у старосты нервишки! Но мне это только на руку.
- Будешь юлить... - Длян замотал головой. - Говори, откуда упырь у вас?
Я поднялся со скамьи, прошелся туда-сюда по горнице.
- Ночью... второй месяц весенний шел еще... - неохотно начал рассказ Длян. - Пришлый чужинец в ворота постучался. Уж чего его по ночи понесло в дорогу - не ведаю. Подрали всего. Видно не жилец, отходит уж. Лошадь в телегу запряженная всхрапывает, в мыле вся.
Я опустился на лавку, подпер голову кулаком.
- Дальше чего? Здесь он помер?
- Не пустили мы его. И больше не видели.
- Почему не пустили-то? - я даже растерялся.
Одно дело покойника в лесу прикопать. И совсем другое - раненого на порог не пустить! Нежить мстительна и злопамятна. Вон, хоть моего оборотня взять - отплатить ему, видите ли, надо. И упырь серьёзную прижизненную обиду тоже может запомнить и преследовать обидчика до последнего. Так что теперь тварь не угомонится, пока всё селенье не изведет.
Ох и идиоты!
- Да кто его знает, кто подрал-то? Помер бы у нас ночью и к утру бы встал! А у нас ни храма, ни часовни, ни богомольца нету, чтобы отпеть-то!
Трусливые твари.
Могли бы хоть сжечь или голову мертвецу снять! И то побоялись или поленились. А скорее всего просто связываться не захотели.
Видя мою растерянность, голова приободрился:
- А тут скотина стала пропадать у нас. И воет по ночам, жутко, волки так не воют. Всё лето промучались. То загулявшегося мужичка недосчитались, то ребятенка умыкнул, то девка за ягодой на опушку пошла и сгинула, только лента из косы осталась. И капканы ставили, и ловушки, а он всё не унимается. Мальчишку-дурачка в прошлое полнолуние уволок.
Все знают, что умершего похоронить надо по правилам. Обмыть, приодеть, отпеть. Дальше уж в землю, а лучше погребальный костёр. Иначе встанет чудовищем.
-  Помоги упыря-то извести. Не бросай нас! - взмолился староста.
Вот дают!
- Двадцать золотых, - назвал я цену. - И виру в казну, по монете со двора. За то, что против закона пошли, да скрывали.
- Да ты что, господин? Откуда деньжищи то у нас такие? - всплеснул руками голова и уже почти по-деловому предложил: - Пять золотых, господин колдун! Больше и не наскребем. На виру то твою и тем паче. Что ж нам, хозяйства продавать?! Не бросай нас в беде-то!
Я повертел в пальцах кинжал, глянул в окно на своего пленника.
Вот ведь деревня трусливых дураков! Помочь - не помогли, прочь прогнали. Похоронить не нашли в себе храбрости, а капканы ставить ходили. И хоть кто-нибудь послал бы весточку гильдии! Хоть бы у кого совесть нашлась! Вместо этого сидели, тряслись и радовались, что на этот раз другого кого упырь сожрал! Не люди, а звери бездумные. Сначала сами натворят дел таких, что смотреть страшно и признаться стыдно, а потом о помощи молят да ещё и о выгоде своей не забывают. А о том, что за такое ещё и наказание положено - забывают. Торгуются, как на рынке.
Мало Гильдии самопроизвольно плодящейся нежити, мало бесхозных, беспризорных покойников по лесам и дорогам встающих, так ещё и люди гадить будут рядом с домом своим.
- Двадцать золотых, староста Длян. - покачал я головой. - И вира.
- Да пойми ты, колдун! - запыхтел голова.
Дальше я даже слушать не стал. Молча встал и быстро вышел из избы.
- Вот вам в дорожку, - пролепетала одна из старостиных дочек, протягивая мне мешок со снедью.
Будем считать это оплатой за потраченное время.
Кобыла хрустела зерном из корытца. Оборотень, лишь глянув на меня, тяжело, но торопливо поднялся на ноги. Я отковал его от дерева, развернул к себе спиной. Рыжий даже руки под кандалы подставил, словно и сам отсюда убраться хотел не меньше меня. Я снова стянул ему локти ремнями, завязал последний узел, накинул верёвку на седло.
- Десять, - выскочил из сеней на крыльцо голова. - Больше ну вот нету!
Я повернулся, глянул на старосту так, что он осёкся и медленно, раздельно произнёс:
- За совершенное преступление, за отказ оплачивать работу, - я ухватил кобылу под уздцы. - Налагаю виру на все дома. На основании моего донесения Совет Гильдии вынесет наказание и размер виры для этого поселения.
Рыжий изумлённо уставился на меня. Но мне было не до оборотня. Староста снова побледнел, стоял теперь столбом, не в силах и слова вымолвить.
- Глупое, трусливое зверье, - сев в седло проронил я. - И дети вам подобны.
Плюнув на землю, я тронул кобылу пятками, направляя со двора.

***
Обедал я в седле, решив не делать привал, тем более, что небо наконец разразилось мелким холодным дождем и следовало до темноты найти хоть какое-то укрытие. Желательно подальше от логова упыря и деревни.
Вывертыш старался не отставать, но с каждой пройденной верстой все сильнее припадал на поврежденную ногу. Веревка, которой он был привязан к седлу, все чаще натягивалась. Так мы до столицы месяц идти будем!
Я присматривал место для ночлега. Очень надеялся набрести на деревню, хутор или хоть однодворник. На моей карте поселения здесь были не отмечены, да и сам я не мог припомнить.
Вскоре удача улыбнулась мне. Дождь стих, а впереди показалась развилка. Вторая дорожка была поплоше, заросшая, но у обочины стоял накренившийся столбик для шильды. Сама шильда и вовсе отсутствовала. Единственное, что говорило о том, что она когда-то была - два гвоздя да полусгнившая щепка, на которой едва угадывалась выцветшая руна.
Я свернул, надеясь на горячую похлебку и кружку ягодницы. Хотя интуиция подсказывала - зря надеялся.
Узкая дорожка, вынырнув на опушку, побежала к заброшенной деревеньке в несколько дворов. Я натянул поводья, решив, что бывшее обиталище людей вполне сгодится для ночевки.
Сам хутор состоял не больше чем из десятка дворов с покосившимися хатами и общего амбара с двумя обвалившимися стенами. Слева пять хат, три из которых выгорели до основания, справа три. Чуть дальше запруженный ручей и общее поле.
Я сосредоточился, пробормотал заклинание, и с пальцев на волю сорвался Призрачный Разведчик. Дымчатая птица, чем-то напоминающая маленькую синицу, игнорируя препятствия, скользнула к домам. Теперь мне оставалось только дождаться возвращения заклинания.
Оборотень стоял на одной ноге, как цапля, поджав вторую.
- И это называется нежить?! –  насмешливо заметил я.
- Что, я по-твоему с-семижильный? – огрызнулся рыжий.
- Вы, оборотни, десятижильные.
Вывертыш сверкнул на меня злыми желтыми глазами. Рассерженно заворчал и мотнул головой, стараясь стряхнуть с лица потемневшие от влаги волосы.
Мелькнула крылатая тень. Я протянул руку и призрачная птичка села на запястье. Вцепилась коготками в рукав куртки. Я осторожно погладил по головке, провел пальцами по спинке, между крылышек.
Покажи мне...
В глазах на миг потемнело, и я вцепился в луку седла, замер, пытаясь привыкнуть к птичьему зрению и понять, что и где вижу.
Деревня была пуста. Давно пуста. Остались только летучие мыши, да мелкая лесная живность облюбовала погреба да чердаки. Еще нежить заглядывала, но поживы здесь не нашлось.
Гниющие в траве жердины развалившейся околицы. Оплывшие, заросшие лебедой и крапивой грядки, лежащая на боку телега без двух колес, поросшие мхом доски, когда-то бывшие сараем, рухнувшие заборы, рассыпающиеся, заросшие птичники. У первой хаты обрушились обгоревшая стена и крыша. Следом три выгорели до основания, только черные печные трубы остались. Пожарища уж начали зарастать молодыми деревцами. Еще одна небольшая избушка, сохранилась и того хуже - дверь валялась у провалившегося крыльца, крыша внутрь обвалилась, из гнилой соломы торчала крошащаяся печь.
Картинка в глазах кувыркнулась, на миг поменялись местами лес и небо, затянутое низкими, тяжелыми тучами. Колодец посреди улицы.
Первая покосившаяся развалюшка заросла малинником так, что и входа не видно. Колючие заросли только подобрались с одной стороны к следующей, целой хате. Последний двор был чуть в стороне от других. Заросший бурьяном огород, развалившаяся бочка, стоящий на честном слове дровяной сарай без одной стены. Зато изба казалась крепкой. Большая одичавшая яблоня, обсыпанная мелкими плодами.
Мелькнул развалившийся амбар, поле, заросшая дорога. Картинка побледнела.
Я потер виски, зажмурился на миг, возвращаясь к человеческому взгляду на мир.
По крайней мере, осматривать весь хутор не нужно, только два двора.
- Пошли, - дернул я оборотня за веревку.
Я направил кобылу вдоль широкого и глубокого ручья, в обход небольшого поля, без людей заросшего сорняками и высокой, шелестящей травой. Выехал на единственную улицу. Спешился, перехватил кобылу под уздцы и повел к правой стороне.
Интересно, люди оставили селение до или после пожара?
Небрежно накинув уздечку на покосившийся столбик от развалившегося плетня, я с сомнением посмотрел на своего вывертыша. Этого ни кобыла не удержит, ни столбик. Поймав мой взгляд, пленник усмехнулся.
Вздохнув, я намотал конец веревки на кулак, дернул за собой, к уцелевшим хатам. Оборотень, натянув поводок, свернул к торчащему посреди улицы колодцу, перегнулся через гнилой бревенчатый бортик. Закованные и связанные руки напряглись, пальцы сжались в кулаки, выросшие когти царапнули ладони. Подойдя, я тоже заглянул в черноту:
- Что ты там нашел?
- Ничего, сухо. - выдохнул оборотень: - Пить дай.
Я отстегнул от пояса флягу с водой, выдернул пробку. Рыжий, фыркая, сделал пару глотков.
- Шевелись, а то в потемках будем лазить.
Продравшись сквозь путающиеся в ногах сорняки, я заглянул в первую хату и разочарованно поджал губы. Оборотень шумно принюхался и коротко хохотнул.
На земляном полу тут и там валялись конские яблоки, пованивало навозом. Видимо, до нас сюда тоже забредали путники и заброшенную хату использовали как стойло. Оставалось надеяться, что во второй избе ночевали, а не сделали из неë нужник.
Последняя изба отлично сохранилась. В клети и маленьких темных сенях было пусто. Потянув за собой оборотня, я прошел в горницу.
Даже печь целая. Наверняка была новее и крепче других. Может, старостина, или молодоженам выстроили. Добротные стены, толстые потолочные балки, не дырявая крыша, целые, хоть и скрипучие ставни.
Толстый слой пыли, сухие листья, паутина, разбросанные по полу старые истлевшие тряпки и черепки битой утвари. В углу сиротливо валялись обломки табурета. Видимо, все остальное на дрова извели те, кто ночевал здесь до этого. Единственным серьезным недостатком оказалась покосившаяся дверь.
Пойдет.
Я сложил пальцы в хитроумный знак и зашептал слова заклинания. Воздух в хате задрожал словно от жара. Пыль, тлен и черепки поднялись над полом, собрались плотным облаком. Оставляя за собой пыльный хвост, облако вылетело в маленькое окошко, чуть не выломав протестующе заскрежетавшие ставни.
Рыжий при этом опасливо вжался в стену, но наблюдал с интересом.
Никогда мне не удавалась домашняя магия. Грязновато, на потолке осталась сеточка паутины, по углам пыль, но чтобы переночевать - подойдет.
Под душераздирающий стон петель, я захлопнул ставни и с трудом запер их на покосившийся засов. На пробу толкнул - держится.
Проверив печь, я дернул за веревку оборотня и вышел во двор.
Теперь следовало позаботиться о дровах. В потемках по всей округе искать пищу для огня мне очень не хотелось. Тратить оставшийся волшебный сок огневки было жалко. Мало ли где еще придется ночевать без нормального костра? А тут печь можно растопить. 
Оглядевшись и выбрав цель, я зашептал заклинание. Сначала взвыло, грохнуло, протяжно заскрипело, захрустело дерево. Хлипкий сарай развалился на части, взметнув во все стороны пыль и древесную труху.
Решив немного выждать, пока осядет пыль, я прихватил с собой оборотня и отправился за водой.
Вороная доверчиво потянулась ко мне, я потрепал ее по гриве, подхватил уздечку. Сделав крюк, мы вышли к ручью прямо около небольшой запруды. 
Я набрал полный мех воды, позволил напиться кобыле и хотел уже было отправляться в обратный путь, когда мой пленник осторожно потянул на себя веревку:
- Освободи, - тихо попросил он: - Позволь вымыться. 
Надо же! Чистоплотный оборотень! В жизни бы не подумал, что нежить может интересовать хоть что-то, кроме охоты.
- Не бегун я сегодня, - попробовал зайти с другой стороны вывертыш. - Не будет... Г-глупостей. Клянусь.
Чего у северян не отнять - это верности своим словам. Чего не отнять у оборотней - коварной, лживой и злобной натуры.
Я всё же кивнул, распутал веревку, снял кандалы, выдал кусочек мыльного корня. Рыжий на ходу разделся, осторожно вошел в пруд. Ждать долго не пришлось. Вывертыш торопливо вымылся, отполоскал рубаху и штаны. Выбравшись на берег, он отжал одежду и тут же натянул на себя.
Снова надевать на парня кандалы я не стал. Даже если дернет прочь - далеко не убежит. Я успел заметить, что рана, оставленная серебряным кинжалом, выглядит скверно.
- Пошли, - поторопил я рыжего и взял под уздцы Вороную.
До нужного двора мы дошли молча. Оборотень старался не отставать сильно, но все равно хромал чуть позади. 
Кобылу я провел через сени, оставил стоять в клети. 
- Хочешь греться - помогай таскать дрова, - огорошил я своего пленника. - И без глупостей. Или ночуешь под яблоней.
Ни слова не сказав в ответ, оборотень вместе со мной принялся за дело. Вдвоем мы управились быстро. Я растопил печь, убедился, что дымоход исправно работает, и пошел ухаживать за лошадью.
Вывертыш увязался следом, уселся в сенях на ступеньке у закрытой двери в горницу. Привалившись спиной к косяку, он явно наслаждался нежданной свободой и отдыхом.
Я же зажег в пальцах небольшой светлячок и выпустил его к потолку. С трудом заложил покосившуюся дверь на засов. Не такая уж серьезная преграда, но уж что есть.
Я расседлал уставшую кобылу, насыпал овса. Вообще, Вороную было бы неплохо искупать ну или хотя бы почистить. Выудив из мешка щетку, я принялся за работу, не забывая посматривать за своим пленником.
- Почему ты ушел? - неожиданно спросил оборотень.
- О чем ты? - сперва не понял я.
- Там, в деревне. Упырь.
- Они не захотели платить, - неохотно буркнул я, сосредоточенно орудуя щеткой по смоляному лошадиному крупу.
Магов не так много, чтобы за медяк рисковать своей шкурой. Любой труд должен быть оплачен соразмерно. Это Фалько вбивал в мою голову столько, сколько я у него учился.
- Давали же деньги. - напомнил вывертыш.
- Уверен, ты слышал все, до единого слова. - протянул я. - Помог бы?
- Я бы к упырю присоединился, - совершенно честно сознался мой пленник.
По чести, я бы тоже присоединился к упырю. Идиотов, плодящих под боком нежить, нужно этой нежити и скармливать. Чтобы другим неповадно было. Но для Гильдии выгоднее стрясти виру с провинившейся деревни. Сколько они от упыря прятались - подождут еще. А там пришлют охотника, вирника при бумаге с печатью и пару воинов при них.
Отвечать я не стал, сосредоточившись на щетке и лошади. В какой-то момент мне показалось, что оборотень хотел спросить о чем-то еще. Я оглянулся но, набрав в грудь воздуха, парень передумал и лишь чуть громче выдохнул. Я хмыкнул, пожал плечами и принялся причесывать лошадиную гриву. А когда наконец закончил, то подхватил мешки и указал вывертышу на дверь.
Волшебный светлячок скользнул за мной, разогнал по углам тени и завис под потолком, отчетливо высветив паутину в углу. Дрова в печи успели прогореть, в горнице стало тепло и сухо.
Поставив котелок с водой в печь к пышущим жаром углям, я расстелил на полу одеяло, положил рядом свою заплечную сумку.
- Одежду снимай, да на печи развесь, - я неопределенно махнул рукой. - А сам ко мне подойди.
Оборотень сверкнул золотыми глазами и, похоже, на этот раз решил своевольничать. Я шепнул нужные слова, осторожно потянулся даром к нитям подчиняющего заклинания. Лишь коснулся, чтобы у него дыхание перехватило.
Вывертыш дёрнулся, словно его ударили. Дальше выёживаться не стал, нехотя сделал, что приказано.
Я выщелкнул из пальцев ещё один светлячок, посадил себе на плечо и присел на корточки.
Рана никак не желала закрываться. Сочилась кровью и сукровицей, стоило мне слегка нажать по краям. Кожа вокруг приобрела лиловый оттенок, а сама нога заметно опухла. Мне даже показался нехороший, гнилой запашок. Как бы соскабливать не пришлось.
- Не дергайся, - строго распорядился я.
Будет дергаться - выйдет еще хуже, чем я умею.
Нормальный целитель "Тирразский фарфор" за пять минут убрал бы без следа. Когда я был в обучении у своего мастера, то пять из десяти зверей-подранков моих целительских потуг не переносили вовсе, пятеро остальных - как повезет.
Я снова нажал по краям рассеченной плоти, зашептал нужные слова. Вывертыш напрягся, но не издал ни звука. Из раны выступил, запузырился гной вперемешку с кровью.
- Промой, - я всучил своему пленнику клок ветоши и флягу с водой. - Хорошо еще до гангрены не дотянул.
- Значит, нужен живой и целый, - задумчиво проговорил оборотень.
Смочив кусок тряпки водой, рыжий принялся обтирать воспаленную рану и кожу вокруг. По всему видать - больно было, дергало рану, пекло. На лбу и висках парня выступил пот, но своего дела оборотень не прекращал.
- Живой и целый ты стоишь дороже. - усмехнулся я.
- Не врут слухи, а, колдун? - сверкнул оборотень глазами, отложив в сторону флягу. 
- Не врут. Есть те, кто платит за живую нежить, - не стал я скрывать правды. - Учти, сбежать не получится.
- И много дают? - с любопытством уточнил вывертыш, кажется, ни капли не расстроившись. 
Я присмотрелся - вроде, и без соскабливания можно обойтись. Встряхнул руками и пришлепнул ладонями рану. Оборотень даже охнул, позабыв о своем вопросе.
Руки окутало бледным, желтым светом. Вывернутые края плоти буквально на глазах немного стягивались, как ниткой невидимой прихватил слегка кто-то. Теперь нога перестала напоминать подушку, кожа приобрела более естественный оттенок.
- Всё. Перевяжи, - буркнул я, выдав ему рулон льняных лент и баночку мази: - Сядь и сиди, не то опять разойдется. Дальше уж сам заживляй.
Откинувшись спиной на стену, я наблюдал за рыжим. Парень сколупнул крышку с баночки,  по-звериному обнюхал и зачерпнул немного пальцем. Потом умело перевязал.
Я подхватил со своего плеча огонек, сжал в ладони, заставляя погаснуть.
- Плащ из мешка возьми.
	Вывертыш, поглядывая на меня, сделал, что велено, и уселся, прислонившись спиной к печному боку. Поерзал, устроился поудобнее.
Я же принялся потрошить мешок с провизией, что мне в упыриной деревне собрали.
Запечённый гусь выглядел и пах вкусно, хлеб немного зачерствел, зато яблоки и лук даже не подвяли. Отдельно завернутые в холстину лежали сладко пахнущие медом и яблоками пироги.
Отодвинув заслонку, я голой рукой придвинул к себе котелок с закипевшей водой, бросил горсть травок и оставил настаиваться
- Есть будешь? - в очередной раз спросил я, ножом разрезая гуся на куски. Оборотень скорчил кислую мину. - Ну и Бездна с тобой. Другой еды не будет.
Мне же, после целительских подвигов, есть хотелось ужасно. А лучше всего восстановить силы помогают еда, вино и время. Так что медлить я не стал и с аппетитом принялся за ужин.
Оборотень задремал, пригревшись у печи. Я убрал остатки провизии. Стоило мне приблизиться, вывертыш тут же открыл мерцающие расплавленным золотом глаза. Я громыхнул заслонкой и снова голыми руками полез в печь, достал котелок и нацедил в единственную свою кружку травяной настой.
- Пей, - протянул я рыжему посудину.
Он взял, но пить не спешил. Придирчиво всмотрелся в содержимое, понюхал ароматный парок и хотел было отставить в сторону, но, наткнувшись на мой суровый взгляд, проглотил одним махом.
Я достал свою книгу. Положив на колени переплетенный в кожу том, открыл на заложенной веточкой странице.
Неизвестный маг захватывающе и потрясающе красочно описывал упырей, рассказывая об их повадках и охотах за девственницами. Почему упыри предпочитают именно девственниц, древний мудрец не знал, зато подробно описывал то, чего эти твари боятся и чем их можно убить. Чего он только не предлагал! Начиная от чеснока и заканчивая осиной.
- Они не боятся чеснока, к-колдун. - тихо, с рычанием засмеялся вывертыш: - И петрушки тоже.
Оборотень, вытянув шею, рассматривал лежащую передо мной книгу. Я покосился на него и переспросил:
- Кто?
- Упыри.
- Разве я читал вслух? - не понял я.
- Нет, - мотнул головой оборотень и, ухмыльнувшись, уточнил: - Ну, ты же читал про упырей, чеснок и петрушку? Вот тут.
Он привстал, потянулся и ткнул пальцем в страницу, указывая на строчку, где говорилось именно о том, что упыря можно отпугнуть чесноком или петрушкой.
- Откуда ты знаешь, что я... - я на секунду замер. Догадка была неожиданной, невозможной на первый взгляд, но от того более правдоподобной. - Ты читать умеешь?
Вместо ответа рыжий широко осклабился.
Надо же! Чистоплотная нежить, которая умеет читать! 
- Ты не перестаешь меня сегодня удивлять! - заинтересованно взглянул я на оборотня. - Звать тебя как?
Вывертыш угрюмо уставился в пол, притворившись, что умеет только рычать и скалиться. Но в такую ерунду я бы уже точно не поверил.
Теперь рыжий начал больше походить на человека. Он, хоть и заикался порою, но голос его стал просто низким. Движения теперь походили на человеческие, сгладилась мимика. Нет, в нем были неискоренимы стремительная плавность и легкость движений, звериная резкость черт лица, чуждость дикого свирепого хищника. Золотой огонь в глазах я замечал часто, да и оскаленные клыки или выпущенные когти были не редкостью, равно как и утробное рычание временами рвалось из его груди. Всё это было для него привычно и естественно, словно поморщиться или моргнуть.
- Ну? - я пробарабанил пальцами по пожелтевшим от времени страницам.
- Йёрген, - неохотно обронил вывертыш и убрался в самый угол между печью и стеной, только глаза мерцали.
- Кто тебя читать учил? - задал я новый вопрос.
Оборотень отвечать не собирался. Устроился удобнее в своем углу и совсем затих.
На ответе я настаивать не стал. Какая мне разница то? Грамотный или нет - цена не изменится. Это на рабов цена зависит от умений.
Я перевернул страницу и посмотрел на гравюру относящуюся к этой главе "Существ мира сего". Тощее, с белесой кожей, подобие человека с горящими алыми глазами и клыкастой пастью от уха до уха. Руки и ноги упыря были длиньше человеческих и с лишним суставом на каждую конечность.
Очень точная гравюра.

***

Пылающая оранжевым звезда. Запах аниса и тлена. Стальной росчерк.
Я открыл глаза.
Вокруг царила кромешная темнота. По крыше колотил дождь, мерно завывал ветер с шумом раскачивая мокрые древесные кроны. В сенях фыркнула черная лошадь, переступила с ноги на ногу. На чердаке шебуршали мыши. В печи потрескивали рдеющие угли, узкая полоска света пробивалась из-за заслонки.
Значит, едва ли минула полночь.
Я моргнул и темнота рассеялась, окрасив все вокруг в черно-серое. Запахи стали четкими и яркими, казалось, любого можно коснуться.
Кобыла невероятно вкусно пахла живым, горячим, беспокойным. Опять меня боится?
Дождь за стенами дома пах прохладой, скорой осенью и остывающим лесом. А в избе пахло старым жильем. Сухим теплом, печным дымком, гусятиной, сладкими яблоками, пылью и мышами. 
Колдун, завернувшись в одеяло и подложив под голову свернутую куртку, мерно дышал во сне. От него тянуло раскаленным железом, едкими снадобьями, выделанной кожей и серебром. Еще опасностью. Запах заставлял осторожничать. 
Я завозился, перевернулся на другой бок. Пытаясь удобнее устроить больную ногу, неловко зацепил сложенные пирамидой дрова. Громыхнули поленья, звякнула цепь кандалов. Охотник выдохнул, приподнял голову. Рука легла на рукоять длинного кинжала, кажется, прежде, чем он успел проснуться и понять, в чем дело.
Сверкнул в ответ глазами - смотри, вот он, я. Никуда не бегу, не кусаюсь, глупостей и гадостей не замышляю. Прям мечта, а не нежить!
Колдун хмыкнул, убрал руку с оружия, натянул повыше одеяло и снова уснул.
На улице, за старыми стенами человеческого жилья, дождь притих, сменил песню. Зашелестел по мокрой, жухлой траве. Мыши затихли.
Я тоже задремал, то и дело беспокойно прислушиваясь и опять проваливаясь в дрему. Что-то словно царапало, словно ледяной сквозняк по спине. Будь я сейчас зверем - шерсть на загривке дыбом встала бы.
Скрип-скрип. Звяк.
Я встрепенулся.
Откуда? Может ветер ставню или дверь качает?
Тишина. Только дождь шуршит. Мерно так, спокойно. Даже слабого ветерка не слышно. Глухое время, час, когда самый сладкий и крепкий сон.
Скрип-скрип. Звяк-звяк.
Нужно посмотреть.
Хорошо, хоть руки впереди скованны. Придержав кандальную цепь и оставив на полу шерстяной плащ, выданный колдуном, я поднялся. Сделал шаг к двери и опасливо посмотрел на спящего охотника. Но тот не шевелился, даже дыхание не изменилось.
Поминутно замирая и прислушиваясь, я снял засов, отворил дверь и выскользнул в сени. С дверью, ведущей на улицу, я намучился. Засов то и дело застревал, перекошенная створка скребла по земляному полу. Казалось, эти звуки поднимут медведя из зимней спячки.
Я в последний раз замер, прислушавшись. Не проснулся охотник. Тишина и дыхание.
Не удержавшись, я заглянул в клеть.
Черная кобыла покрылась потом и меленько дрожала. Да не буду я тебя есть, дура. Хоть и хочется. Шум ведь поднимет, лягаться-кусаться будет.
Выглянув на улицу, я шагнул за порог, глубоко вдохнул, огляделся.
Черные, закопчённые пожаром печные трубы, обломки заборов. Потемневшие от влаги развалюхи под остатками съехавших набекрень крыш. Остов перевёрнутой телеги. Дождем пахло. Травой, водой, грибами, землёй и прохладой. Вкусно, пряно. Особенно после жарко натопленной избы.
Только выгляну, разведаю, какой Бездны здесь творится.
Осторожно ступая, я миновал двор, перешагнул упавшую калитку и выбрался на мокрую дорогу. Морщились лужи под тихим дождем. Капли шуршали, шептали, пели.
Самое время дунуть отсюда со всех лап! Дождь следы смоет, а от кандалов уж как-нибудь потом избавлюсь.
Ох, не о том я думаю! Не пустит. Все равно не пустит, колдун вернет. Да и от ночи осталось всего ничего, далеко не убежать. И нельзя. Нельзя!
Я внимательно огляделся, пытаясь уловить посторонний звук или запах. Откуда мог взяться разбудивший меня скрип? Что мне покоя не дает?
Скрип-скрип-скрип.
Я дёрнулся на звук.
Над пересохшим колодцем медленно крутился ворот, лязгала цепь.
Скрип-скрип. Звяк.
Принюхался, склонил голову к плечу, пытаясь понять, что творится и кому захотелось водички.
Тихий детский смех, где-то замычала корова. Удары кузнечного молота.
Я замер, весь превратившись в слух и нюх.
Откуда? Да я сам видел сгоревшие дома, заросшие бурьяном дворы! Людьми тут уж почти и не пахло. Только старым пожарищем, пылью и мелким зверьем. Может, поблизости еще какое жилье? Или сюда забрели еще какие путники? Ага, ночью с детьми, коровой и кузнецом. 
Тем временем, детский смех стал ближе и четче, а из глубины пустого колодца начал сочиться зеленоватый свет. Вращался ворот.
Надо будить колдуна. И убираться отсюда.
Скрип-скрип.
- Ты же обещал нам вырезать человечков? - кто-то дёрнул меня за край рубахи.
Сам не понимая, как никого не заметил, я опустил глаза.
Светловолосая девочка в простой рубашонке держала за руку такого же светловолосого мальчишку. Светлые бровки одинаково насуплены. И глаза у детей тоже одинаковые, один ярко-голубой, второй карий, смотрели с обидой. У девочки кудрявые волосы рассыпались по плечам. Мальчишка же наоборот коротко стрижен, лишь на виске тонкая косичка с резной бусиной.
Ингер крепче сжала ручку засмущавшегося брата-близнеца.
- Обещал и забыл.
Ингер и Ингве, разноглазые близнецы, родившиеся у кузнеца. По пять зим им было. Мальчишка так и не заговорил, зато его сестра болтала за двоих. Близнецы были неразлучны, никто и никогда не видел их порознь. Говорили, сила в них есть. Да только если и правда была та сила, не помогла она.
Скрип-скрип.
Я снова посмотрел на колодец и застыл столбом, забыв обо всем на свете.
Вокруг уже нет почерневших от копоти и времени каменных печей, нет домов-погорельцев, нет провалившихся крыш и обгоревших стен, нет бурьяна и упавших заборов.
Дома с двухскатными крышами. Один большой, с резными столбами и ставнями на оконцах, другие меньше. Кричат чайки, гогочут гуси, горланит петух. В кузнице кипит работа, вьётся дым, стучат молоты. Где-то поют девушки, доносится весёлый хохот. На скамейке у крыльца сидит древний старик. Седобородый, одноглазый и без кисти левой руки. Дед Сигурд.
Скрип-скрип.
Мать крутит ворот.
Как же мне хотелось поверить в то, что вижу! Шагнуть вперёд, обнять, расспросить... Хотелось пообещать вырезать хоть два десятка деревянных человечков. Посидеть на лавке, слушая очередную историю деда Сигурда. Зайти в дом, увидеть маленькую сестренку, брата, отца и...
Не было у нас колодца такого.
Мотнув головой, я отступил на шаг. Под ногой что-то хрустнуло. Мать замерла, оглянулась и протянула ко мне руки.
Вот тут-то я и понял, что если останусь на месте, худо будет.
То, что притворялось матерью, тянуло ко мне угольно-черные, длинные руки с острыми когтями. Близняшки смотрели нечеловечьими, черными глазами, и их маленькие ручки чернели, становясь жутковатыми когтистыми лапами.
Я отпрыгнул в сторону и, сделав ещё шаг назад, оскалился сам. Когтями особо не отмахнешься. Проклятые кандалы! 
Выпущенный матерью ворот медленно раскручивался в обратную сторону, пока что-то не плюхнулсь в воду, которой в колодце давно не было.
Чернорукие одновременно раскрыли бледные пасти, усеянные мелкими острыми зубами, и закричали. Больше всего крик этот походил на шипение переходящее в тонкий, свербящий в ушах, визг. Крик оборвался внезапно, и снова передо мной были разноглазые человеческие дети и мать.
Гулю под хвост всё! Нужно возвращаться, будить колдуна, пока до него никто не добрался. И пусть сам разбирается! Это как раз его работа!
Надеясь ускользнуть от цепких чёрных лап, я осторожно пятился, не отрывая взгляда от этих созданий. Теперь они медленно, словно земли не касаясь, плыли ко мне. Спиной я к ним не повернусь!
Допятившись до покосившегося забора, я, не глядя, вывернул дрын. Скованными руками неудобно, так хоть палкой отмахнусь.
Морок спадал, как шелуха. Снова проступило ночное небо, изливающееся мелким дождём. Мокрая рубаха облепила спину, с волос тоже капало. Сколько же я здесь стою?
Влага словно смывала видение. Вокруг снова была мокрая, заброшенная деревенька. Гнилой колодец, зеленоватое свечение.
В черноруких созданиях людей уже было не узнать. Облик их таял, как сахарная голова в кипятке. Гибкие бледные тела, плоские лица с узкими, словно трещины, пастями, бездонные черные глаза. Длинные, до земли, шелковистые на вид, чёрные волосы. 
В один миг более крупная тварь оказалась рядом, разинула пасть в шипении-крике. Я огрел её дрыном по голове и...
Ничего не случилось. Совсем. Палка, почти не встретив сопротивления, прошла насквозь, выбив из твари смешавшиеся с дождем брызги. Словно по воде ударил. Я глазам своим не поверил. Бледное лицо рассекла зловещая улыбка, обнажив мелкие зубы, похожие на иголки. Взмах угольно-черной рукой. В недоступном человеческому телу движении, я прогнулся назад и шарахнулся в сторону, избежав участи быть вскрытым от горла до паха. Почти избежав. Несмотря, на то, что тварь оказалась бестелесной, четыре длинные царапины на моей груди были вполне настоящими. Кровь, смешиваясь с водой, расплылась на рубахе.
Твари торжествующе взвыли в три голоса.
За спиной послышался шорох. Я успел лишь обернуться, и мир вокруг полыхнул нестерпимо яркой белизной. Свет, словно ножом, резанул глаза и померк, погрузив меня в кромешную темноту. В следующий момент меня что-то ударило, подхватило, стиснуло до хруста в ребрах и отбросило в сторону, словно щенка. Я кувырком прокатился по мокрой траве, грязи и лужам. Под спиной затрещали деревяшки.
Сипло кашляя, я вслепую пытался подняться. Путался в мокрой траве, оскальзываясь в грязи и наступая на обломки рухнувшего забора.
Я даже не мог понять, что творится вокруг. Всё забивали запахи воды, тины, рыбьей чешуи, шум дождя, журчание и плеск.
Визги черноруких тварей стали отчаянными, так вопят перед смертью. Голос охотника на нежить напевно произносил непонятные слова. Меня обдало запахом застоявшейся воды и рыбьих потрохов. Плеск, грохот и скрип разрываемого дерева. А дальше тишина, нарушаемая лишь шёпотом мелкого дождя и дыханием колдуна.
Шаги приблизились.
- Что, не дали тебе мавки сбежать? - голову мотнуло оплеухой. - Надо было мне ещё подождать, чтобы они тебя покрепче потрепали.
Я слепо повернулся на голос и оскалился. Вышло, наверное, не слишком убедительно. Потому что в следующий момент я просто сел задом на раскисшую землю и принялся остервенело тереть скованными руками глаза.
- Не трогай! - гаркнул колдун, потянув меня вверх за ворот мокрой рубахи. - Вот дурной звезды дитя! Только хуже делаешь.
Мне показалось даже, что охотник не особо-то и злится. А оплеуха так, просто чтобы хоть как-то выплеснуть своё недовольство.
Я прихрамывал вслед за ним, слепо переставляя ноги и отчаянно принюхиваясь и прислушиваясь.
Сени. Едкий запах лошадиного пота, пыли и мышей. Кобыла за тонкой стенкой нервно роет копытом земляной пол.
Ногой я нащупал первую из трёх ступенек, ведущих в горницу, задел плечом дверной проём, по памяти перешагнул порог. Сухое тепло, запах дыма, пыли, остатков запечённого гуся, черствого хлеба, лука, сладких яблок и травяного отвара.
- Сядь, - бросил колдун, выпуская из кулака рубаху. - Смирно сиди. Набегался.
- Да я не... - хотел было возразить и тут же умолк.
Не поверит ведь, что не собирался я бежать! Значит, и смысла нет оправдываться.
Я попытался проморгаться, но чернота вокруг не думала проясняться. В глаза, казалось, словно соли с песком кто-то сыпанул. Оставленные когтями мавки царапины противно саднило.
- Руки давай! Ладно, сам выскочил, - недовольно пробурчал охотник, проворачивая ключ в замках кандалов. - А соль-то с порога зачем смахнул? Чтобы меня сожрали? Хорошо, что навь в дом не пробралась. 
Казалось, он не со мной говорил, а просто думал и сетовал вслух.
Я молчал, только снова потянулся протереть незрячие глаза.
- Да не трогай ты! Рубаху снимай, - хлестко ударив мне по рукам, распорядился колдун. - Завтра проморгаешься, дам иголку, сам зашивать будешь.
Поняв, что ослеп не навсегда, я успокоился. Кое-как выпутавшись из мокрой рубахи, сменил ее на теплый шерстяной плащ, снова выданный охотником.
- Чего молчишь-то?
А чего сказать?
В жизни я мавок не встречал. Слышал сказки да россказни, а сам не натыкался. У нас говорили, что появляются они из девок умерших незамужними. Умеют, подобно топлянникам, обмануть мороком, задурить голову тем, кто колдовством не владеет. Сами подобны воде холодной и согреться пытаются горячей человеческой кровью. Света дневного, соли и серебра боятся и зовутся то мавками, то навью, то русалками речными.
И ведь не пахли они ни нежитью, ни человеком! Только водой речной.
Звякнули цепью кандалы. Я без слов понял, протянул руки. Не сейчас мне сопротивляться.
Холодное железо обняло запястья.
Колдун подошел к печи, громыхнула заслонка, деревяшки мягко ударились о присыпанный золой камень, скрипели, шелестели и потрескивали угли. Снова грохнула заслонка. Разгораясь, затрещали дрова. Охотник покопался в своих мешках, вышел из горницы. Что-то ласково зашептал кобыле. Животина захрустела подвядшим яблоком. Какое-то время я слышал только шаги и шорохи в сенях, потом скрипнула дверь, громыхнул засов.
- Ты знал, что они здесь? - тихо спросил я, вспомнив про соль.
Судя по звукам, охотник снова устроился на своем месте, явно собравшись еще поспать. Повозился, зевнул.
- Подозревал, - коротко ответил охотник. - Уж больно место подходящее. Спи, дубина. И чтобы утром я увидел тебя вот на этом самом месте. Понятно?
Колдун даже не стал меня заговоренными путами привязывать к чему либо, чтобы снова не сбежал. Просто отвернулся, натянул на себя одеяло и уснул буквально через пару минут.
И то верно. Куда я денусь? А если и денусь, то далеко ли?

***
Четвертый день я продвигался к югу по старой лесной дороге. Дважды на пути встречались деревни. В одной удалось договориться о ночевке на сеновале, во второй, позавчера, купить еды. И больше жилья пока не встретилось. Впрочем, жильё я и не выискивал. С таким-то скотским пленником лучше стараться не заходить в мелкие селения. В крупных городах стража может помочь, маги встречаются да и народ чаще всего при оружии. А в деревнях только мужики с дубьем.
Хорошо хоть, погода наладилась. С ясного неба целыми днями припекало солнце.
Оборотень вполне бодро шагал следом за моей кобылой. Только на привалах устало садился, вытянув ногу. Больше он не отставал, не выеживался и не убегал. То ли возможности не видел, то ли смысла. Иногда вывертыш просил пить или по нужде, других же разговоров не начинал. Я, впрочем, тоже не спешил болтать по душам. 
Пора бы и привал устроить. 
Посмотрев на небо, я натянул поводья, спешился. Оборотень остановился рядом.
Внезапно до моих ушей долетел приглушенный расстоянием крик. Было что-то в этом звуке жалобное, молящее и безнадежное. Мы с оборотнем уставились друг на друга. Вывертыш чуть склонил голову к плечу.
Человек? Зверь? На нежить не похоже. Если только что-то совсем редкое. 
- Где кричат? - я посмотрел на своего пленника.
У оборотней и слух, и нюх, и зрение лучше, чем у любой собаки. Наверняка, ему ничего не стоит понять, где и кто орет.
- Сам ищи, - ухмыльнулся вывертыш, потеряв интерес к крикам: - Если надо.
Вот ведь! Одно слово - нежить. С другой стороны, ничего другого от него ожидать и не стоило. Оборотень с удоволствием сожрет ближнего своего и даже косточкой не поперхнется.
Я же наоборот решил посмотреть, кому пришло в голову драть глотку в чаще и, если нужно, помочь. Вдруг, охотник или путник в беду попал? Мало ли, что может произойти?
В лесу снова протяжно крикнули. 
Похоже, тут не далеко.
Взяв кобылу под уздцы, я дернул оборотневу веревку и снова двинулся вперед. Поняв, что привал отменяется, вывертыш разочарованно вздохнул, но послушно побрел следом.
Крикун не отчаивался и сорванным голосом пугал живность. То и дело разносящиеся по округе звуки становились громче и четче.
- Пама-агите-е!.. - очередным протяжным воплем разразился несчастный. -Люди-и!..
Наконец я остановился, привязал кобылу к молодой рябинке. Оборотня, немного подумав, приковал к подходящей сосне. Рыжий тут же уселся на земле, вытянув ногу, шумно потянул носом воздух. Подсказывать мне он не собирался, безучастно прикрыл глаза, склонив всклокоченную голову к плечу.
Осматриваясь, я углубился в лес слева о дороги. Казалось, человеческий голос раздается совсем рядом, но я никого не видел. Наконец, на полянке, я заметил замшелый пень, прислонённую к нему палку с мудрено перекрученным узловатым концом, берестяной кузовок и войлочный колпак.
- Эй! - гаркнул я, оглядываясь: - Горлопан, ты где есть то?
- Да тут! Хвала Всеблагим! Тут! - послышался осипший от воплей, надтреснутый, старческий, но чрезвычайно обрадованный голос: - Туточки я! В ловчей яме!
Я пошел искать бедолагу. Ловушка оказалась прямо у меня под ногами - пять шагов в сторону, только пышный куст орешника обойти.
Крикун тем временем, не умолкая ни на миг, молол языком. Дед проклинал свою седую голову, больные ноги, дырявую память, подслеповатые глаза, любовь к грибам, проклятущую яму и какого-то Хунту.
- Ох, добрый человек, да как же я рад, что хоть кто-то меня услышал!
Я осторожно заглянул в глубокую яму, на дне которой, на ворохе палой листвы и палок, сидел крепкий старик.
Одет он был в домотканые штаны, рубаху, овчинную безрукавку и лапти. Узкое худое лицо его было не так изъедено временем, как могло бы быть. Морщины вокруг живых, темных глаз говорили о том, что он часто смеялся. Нос крючком, густые брови, тонкие губы, впалые щеки в седой щетине. В пышных седых волосах запутались тонкие веточки, несколько листков и прочий мусор.
Дед был меня младше, но в силу своей природы смотрелся я ему сыном. И к чему вызывать подозрения?
- Погоди, отец, сейчас вытащу, - полез я в сумку за освободившейся веревкой. - И как же ты в ловушку угодил?
- Да в этих краях волков развелось!.. - частил дедок, с надеждой глядя на меня из ямы: - Вот, прям, днем к дому выходят, людей дерут, да не боятся ничего... Сын и выкопал ям. А я ж по грибы с утречка пошел...
Через несколько минут радостный донельзя крикун, выбирая из седой шевелюры мусор, поспешил к оставленным неподалеку вещам. Нахлобучил на голову колпак, взвалил за спину кузовок, подобрал палку.
Все это время старик болтал. Я успел узнать, какие здесь грибные места, как много крупной ягоды и лесных орехов, что дичь тут не пуганная, какой вкусный мед диких пчел, какая рыба водится в речке неподалеку, какие наглые волки и какие кусачие комары.
Впрочем, про комаров я и сам узнал прошлой ночью. Чуть до костей не заели, проклятые кровопийцы. А вот оборотня эти твари не кусали.
- Звать тебя как, отец? - вклинился я, пока дед переводил дыхание.
- Вине, - охотно откликнулся старик. - Ну щас пойдем! За спасение и в баньке попарим, и накормим, чем Всеблагие дали и лес помог... Кстати, тебя-то, мил человек, как кличут? Куда путь держишь?
- Берном, - коротко представился я, проигнорировав остальные вопросы: - Банька это хорошо. Только лошадку свою и вещи заберу...
Вине закивал.
Пока мы шли к дороге, дед рассказывал, как хороша его баня и какая стряпать мастерица его жена. Да так расхваливал, что я вспомнил о несостоявшемся обеде.
Стоило нам выйти на дорогу, как оборотень повернул голову. Смерил моего спутника холодным взглядом человеческих глаз и погано усмехнулся.
- Не пугайся, отец. Охотник я. - пришлось мне успокоить старика.
Вине даже в лице не изменился, пожал плечами.
- Ну, охотник и охотник. А за добро надо добром платить, - философски заметил дед, удобнее перехватил свой посох и махнул мне рукой: - Пошли, что ли?

***

Вине с женой и сыном жили отшельниками. Двухъярусная, с высоким крыльцом сколько снегу не наметет - а вход не завалит), изба из толстых, потемневших от старости бревен. Внизу хозяйство - кладовая, сеновал, поленница, скотный двор. Вторым ярусом - горница жилая, да сени, из которых ведут двери во все помещения. Отдельно стояла только баня, да сарай для инструментов, а под ним и холодный погреб. Еще я разглядел небольшой огородик, который вся семья, наверняка немало потрудившись, отвоевала у леса. И все это окружено неплохим забором. Во дворе захлебывался злым лаем, рвал цепь, косматый, злющий пес. Дедок строго прикрикнул на охранника, и пес неохотно убрался в будку, впрочем, не прекращая гавкать и ворчать.
На крыльце нашу дружную компанию встретила жена Вине - Луфа. Немолодая, сухощавая женщина в простом платье и белой косынке. Даже в своем возрасте она осталась красива какой-то особенной, увядающей красотой.
Луфа ругала мужа, на чем свет стоит, называла старым дураком, слепым пнем и бессердечным извергом. Попутно она осыпала благодарностями меня за спасение непутевого мужа и проворно скрылась в доме, чтобы накрыть на стол.
Пока хозяин дома торопливо топил баню, я расседлал кобылу. В маленькое окошко выглянула Луфа и позвала меня в дом, освежиться с дороги ягодницей. Я взвалил на плечо седельные сумки и, ухватив оборотня за кандальную цепь, пошел на зов.
Ягодница оказалась хороша. Ароматная, ядреная, и я с удовольствием выпил целую кружку.
Побоявшись оставлять вывертыша без должного присмотра, я потащил его за собой и в баню. Тем более моему пленнику давно стоило как следует отмыться от грязи и крови.
Пообещав вычистить, зашить где надо и выстирать нашу одежду, жена Вине дала чистые рубахи и домотканые штаны, принадлежавшие кому-то из мужчин.
Рыжий мылся с удовольствием, усердно оттирая с кожи запекшуюся кровь, тщательно промывал свою гриву.
Когда мы пересекали двор, торопясь в дом, в налетевших черных тучах, прямо над головой, ворчал гром, сверкнула молния. Ветер пригибал к земле травы, шумел в древесных кронах, а с неба падали первые тяжелые капли дождя.
Оборотень вел себя очень тихо, но я все же предпочел перестраховаться и, с разрешения хозяйки дома, продел цепь его кандалов через вбитую в стену скобу, на которой до того висели кочерги и ухваты.
Отшельники жили лесом, так что на столе было печеное, вяленное и копченое мясо и дичь, и мелкие перепелиные яйца, и грибы, и ягоды, и медовуха из меда диких пчел, и мелкие дикие яблоки. Но, судя по всему, гостеприимные отшельники и в деревню выбирались, чтобы запастись мукой для хлеба, овощами что не выросли или не нашли места на их куцем огородике), крупами и прочими очень нужными вещами. Например, нитки, ножи, ножницы, наконечники охотничьих для стрел, косы, лопаты, утварь, которую нельзя добыть в лесу.
- А дети-то ваши где? - поинтересовался я, с удовольствием  уплетая копченую оленину. - С вами живут? Или ближе к людям перебрались?
Луфа чуть изменилась в лице, но поспешила отвернуться к печи. Вине тоже погрустнел, пожевал губу и начал рассказ.
Двадцать лет назад, как раз в разгар очередного чумного поветрия, Вине с матерью, отцом, тёщей, женой и тремя сынками, тринадцати, десяти и пяти лет, бежали от стремительно наступающей болезни в глушь. Самого младшего сына и старушку-мать болезнь не пощадила - умерли дорогой, но всё остальное семейство уцелело, никто больше и не чихнул, ни единой язвы не было. До холодов ушли так далеко, как смогли, в чаще леса сначала появилась землянка. Зима была тяжелая, холодная, голодная, и если бы Вине не промышлял охотой, точно бы померли с голоду. Зима кончилась, пришла весна, а затем и лето. К осени рядом с землянкой выросла добротная изба, а землянка стала погребом, потом над ним и сарай построили, а еще и крохотный огородик из нескольких грядок. Хотели, конечно, просто переждать, но сначала боялись выходить к людям - а ну, как чума все еще свирепствует? А там уже и жалко стало бросать какое-никакое хозяйство, да, как это обычно бывает, остались вдали от цивилизации.
Прошел ещё год. В ближайшей деревне, в нескольких днях пешего пути, выменяли шкуры и дикий мёд на двух коз, полдюжины кур, петуха да хромого щенка. Потом уж и коровка появилась. Отец Вине ушел в деревню на торг, да так и сгинул, умерла от лихорадки тёща. Дети выросли, научились охотиться, кормиться и жить лесом, да снова случилось несчастье.
Как-то летом, старший сын ушел на кабана охотиться и пропал. Ни слуху, ни духу. На третий день Вине, взяв с собой младшего Хунту, пошел на поиски. Долго плутали по лесу следы Эдда. Нашелся сын. Весь в страшных, дурно пахнущих ранах и крови, но живой еще, дышал тяжело да рывками, на стоны уж и сил не оставалось. Понятно, что не жилец. А тут бедняга глаза приоткрыл, увидел отца с братом и давай просить избавить от мучений, да так жалобно, что Хунта не выдержал, ушел подальше, чтобы не видеть мучений любимого брата. До дома парень не дотянул, умер у отца на руках.
Луфа от горя чуть в могилу не сошла, но сдюжила - осталась отрада, младший сын да муж, вот и вся семья. С тех пор так и живут втроем, Вине, Луфа и Хунта.
Вот Хунта с утра на охоту ушел, к вечеру вернуться должен, а мать волнуется.
Дед налил в чашки медовухи, и мы выпили, поминая ушедших. Вине ухнул и поспешил сменить тему:
- А ты, Берн, откуда будешь?
- Откуда взяться дому у бродяги? Ни семьи, ни дома, - усмехнулся я. Не люблю лгать: - Хожу от города к городу.
- А сейчас откуда и куда? - никак не успокаивался дед.
- Да вот, в Харум веду, - покосился я на оборотня. Рыжий уселся на пол, заведя руки за голову и, казалось, совершенно не интересовался разговором: - Заплатят за пленника.
- Да за что ж мальчика то? - изумилась Луфа. - Неужто натворил чего?
- Есть за что, - хмыкнул я, отчистив от рябой скорлупы перепелиное яичко, зачерпнул щепоть серой соли и с удовольствием положил в рот.
Женщина поднялась из-за стола, положила в миску каши с мясом, чуть посолила, взяла ложку и присела на табурет рядом с моим пленником. Оборотень с подозрением уставился на хозяйку дома.
- Поешь, мальчик, - ласково улыбнувшись, предложила женщина. - Не стесняйся!
Парень, вот артист, неуверенно кивнул и принялся с жадностью глотать поднесенную хозяйкой кашу, ложку за ложкой. Любо-дорого посмотреть, ну как неделю не кормили. Я ж каждый раз предлагаю еду. Ну, паршивец!
Так посмотришь на него тощего, словно жердь, прихрамывающего, в ободраной одежде - так и увидишь невиновного юношу, по ошибке угодившего в руки жадного головореза.
Тьфу!
- Невиновных я не ловлю. За них деньги не платят, - пожал плечами я, лениво посматривая за вывертышем. - Этот - убийца.
- Да... А что тут поделаешь то? - протянул Вине, подливая медовухи. - Работа у Берна такая. Да если не охотники за головами, то!.. Всякое дело - нужное, и охотник, и крестьянин, и палач, и музыкант, и солдат...
- Ну, ошибся однажды человек, и что ж, голову сразу рубить? - печально поинтересовалась Луфа.
- Ну зачем сразу голову рубить? - крякнул Вине. - Мож повесят? Или четвертуют.
- Тьфу на тебя, старый дурень! - всплеснула руками Луфа, чуть не уронив миску, в которой каши оставалось на донышке.
Я широко зевнул, решив не ввязываться в спор. Теперь, после бани и плотного ужина, меня разморило и клонило в сон.
По крыше колотил ливень, ветер трепал листву за окном, завывал в кронах. Грохотал гром, то и дело озаряли небо молнии. Буря не прошла стороной, разыгралась и не собиралась отступать.
Подперев кулаком щеку, я лениво наблюдал, как беззлобно переругиваются хозяева дома. И как хитрый оборотень, изображая зверский голод, трескает все, что сует ему в рот Луфа.
- Эй, Берн, ты засыпаешь что ли? - встрепенулся Вине. - Так давай в отдельную горницу тебя спать положим.
- Угу, - через силу пробубнил я. Мысли вяло плыли в моей голове, глаза неумолимо слипались, а язык заплетался. Я мотнул головой. - Что-то я...
- Ничего-ничего, сынок, бывает так... - развел руками дед и поднялся из-за стола: - Что уж поделаешь?...
	Оборотень встрепенулся, тревожно посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать, рванулся в своих кандалах. В этот миг Луфа нащупала прислонённую к печи кочергу и хватила ей моего пленника по макушке. На беленый бок печки щедро брызнуло кровью.
Я вскочил на ноги, но меня тут же повело в сторону и, едва ли сделав шаг, я с грохотом рухнул на пол. 
Последнее, что я успел увидеть, прежде чем погрузиться в черноту, это обвисшего на цепях оборотня с залитым кровью виском.

***
Каменный пол и стены. Это я чувствовал. Даже сквозь несвежую солому камень холодил спину и зад. Спал я почему-то, сидя с заведенными над головой руками, и все тело затекло так, что шею и плечи я совсем не чувствовал.
Я попытался улечься поудобнее, двинулся и открыл глаза. 
Сквозь маленькое, только ребенку протиснуться, духовое окошко едва проникал тусклый лунный свет.
Так и есть. Каменный погреб-мешок шириной шагов в десять, стены украшены скобами с кандалами на цепях и колодками, в углу ведро, рядом миска с водой, дощатый потолок с люком, но без лестницы, на полу солома.
Отличное обиталище. Отдельная горница.
Голова трещала, как после грандиозной попойки, шея и плечи были словно каменные а босые ноги в лодыжках стягивала прочная веревка. Кроме того, когда я попытался шевельнуть руками, то чуть не заорал от боли.
Наконец отдышавшись, проморгавшись от искр в глазах и глянув вверх, я с мрачным удовлетворением отметил, что оба запястья вывихнуты из суставов, а пальцы чудовищно опухли.
Следующие несколько минут я вполголоса, последними словами костерил всю ситуацию в целом и всех её участников в частности. Помочь не помогло, но после этого я, наконец, смог осмотреться до конца.
В пятнышке серебристого света что-то лежало. Точнее, кто-то.
Я смог разглядеть знакомый узор татуировки на выбеленной луной коже и вытянул шею, пытаясь понять, жив ли мой пленник.
Хотя, какой он мне теперь пленник?! Сейчас мы оба пленники.
Так вот сразу и не поймешь. Парень навзничь лежал в соломе, на рубахе темнело то ли пятно засохшей крови, то ли густые тени от складок. Видно только плечо, руку по локоть и черную в темноте прядь волос.
Кстати, руки ему зачем-то завели за спину. Интересно, зачем мертвецу кандалы? Значит, когда тащили сюда, он был ещё жив. Поленились его в местные колодки пихать? Или не видели смысла?
Минуты тянулись мучительно долго и тоскливо, но ничего не менялось. Оборотень все так же изображал из себя бездыханное тело, а если и дышал, то делал это очень незаметно. Вода в плошке с каждой минутой манила все сильнее. Руки ныли, отзываясь, кажется, даже на мысль о движении.
Зверски хотелось пить, но двинуться с места я не мог и поэтому продолжал жадно посматривать на плошку с водой и пристально наблюдать за неподвижным, а возможно даже мертвым оборотнем.
- Вот Бездна!.. - выругался я себе под нос и чуть не подскочил, краем глаза уловив движение.
Оборотень и вправду шевельнулся? Или показалось? До рези в глазах я всматривался в темноту.
Рыжий лежал лицом вниз и, как я ни вытягивал шею, рассмотреть признаков посмертной трансформации не мог. Но все больше склонялся к тому, что мне почудилось. Проломленный чугунной кочергой череп как-то не способствует хорошему самочувствию и жизни вообще.
Вот что хотелось понять, чем и для чего проклятущему деду понадобилось меня опаивать а потом связывать и запирать в подвале?
Кинжал на поясе, спрятанные глубоко в торбе серебряные болты, сумка со снадобьями и оборотень имеют ценность только для меня. Обычный человек ни применить, ни продать это не сможет. Любой торговец и скупщик, увидев на оружии крохотное клеймо Гильдии, тут же кликнет стражу. Почти все снадобья и ингридиенты, что лежат в сумке, требуют заклинаний. Ну, кроме совсем простых, продающихся в любой лавке заживляющей мази, едкой настойки для запирания крови и нескольких мешочков обычных трав. О ценности живого вывертыша для простого человека можно и не говорить.
Из пригодного для обогащения при мне только лошадь да немного денег. Ну, еще меч. Непримечательный, с некрасивой рукоятью в простых ножнах. Под стать наемнику.
Хотя, некоторые убивают и за меньшее.
Может дед связан с лихими людьми? Так тут глушь такая, что разбоем и грабежом не прокормиться. Сам, при случае, путников избавляет от ценных вещей? Ну, так в любом случае, свидетелей сразу надо отправлять к праотцам. И для чего тогда тут такой милый подвал с колодками? Может, дед заставляет батрачить на огороде и по дому? Поди, плохо? Свалить лишние деревья, выкорчевать пни, вспахать, засеять, воды натаскать, прополоть, урожай собрать... Да мало ли ещё дел по хозяйству?
Бред просто.
Ну хороша же плата за добро!
Внезапно оборотень дернулся и глубоко, с хрипом,  вдохнул.
- Да ну! Гляди-ка!, - оживившись, восхитился я и попытался удобнее сесть: - Живой! А я-то уж подумал, что ты окочурился наконец!
Если честно, я очень обрадовался тому, что мой пленник не отбросил когти. Прям, камень с плеч свалился! Но вслух я в этом не признался бы ни за какие коврижки. Вот и прятал свою радость за едким тоном да грубыми словами.
Вывертыш завозился в шуршащей соломе, звякнули три звена кандалов. Парень перекатился на бок, и его вырвало.
- Э-э-э, как тебя! - сочувственно протянул я. - Хотя, право, не думал, что ты такой живучий!
Рыжий приподнял голову, посмотрел на меня человечьими глазами и снова скрючился, извергая на пол съеденную кашу. Когда рвотные позывы отступили, он кое-как отполз в сторону, оказавшись прямо у моих ног, и снова затих.
- Хорошее гостеприимство, да? - усмехнулся я, легонько толкнул его ступней в плечо и, вполголоса, спросил сам себя: - Интересно, все же, чем это наши рожи хозяевам не угодили?
- Тебе виднее, - тихо просипел он, покосившись на миску с водой, но попытки добраться до неё не сделал: - Ты же к-ко... олдун.
Вывертыша согнуло судорогой, и я подумал, что его опять вырвет, даже ноги поджал. Сомнительное удовольствие - сидеть связанным в каменном подвале, да еще обблеванным. Но рыжий тихо охнул, сморщился и закусил губу. Бледное оборотнево лицо покрылось потом, через минуту он с видимым облегчением перекатился на спину, и уставился неподвижным взглядом куда-то в потолок. Я вытянул ноги, но парень даже чуть в сторонку не отодвинулся, видать, совсем лихо. 
Когда бледное пятнышко лунного света переползло из одного угла в другой, во дворе сначала заскулил, а потом и басовито залаял пес. В тот же момент стукнула дверь, Вине прошлепал лаптями по ступеням крыльца:
- Кто там, Хромой? Встречаешь? - забренчала цепь, пес снова заскулил: - Хунта идет?
Вскоре скрипнула калитка. До меня донеслись приглушенные расстоянием и радостным повизгиванием слова:
- Добро, сын. - в ответ что-то тихо промолвили и больше я ничего не мог разобрать.
Судя по всему, Вине пошел навстречу вернувшемуся сыну, потому что голос его доносился теперь издалека, да и говорить он стал тихо.
- Эй, Рыжий, ну-ка, навостри-ка ушки! - распорядился я, толкнув оборотня ногой в плечо. Вывертыш недоуменно уставился на меня, чуть приподняв голову, и я пояснил: - Вдруг, что важное?
Парень скривился и закрыл глаза.
Пес успокоился, лишь изредка бряцая цепью. Во дворе все еще бубнили в два голоса, но слов я разобрать не мог. По ступеням снова прошуршали лапти Вине и ещё чьи-то мягкие, но увесистые шаги, стукнула дверь, бухнул засов, и все стихло.
- Ну? - требовательно ткнул я пальцами своего спутника. - Чего говорят?
- Дед говорит, что двое гостей пожаловали, - не открывая глаз, проговорил он. - Говорит, что тебя он видит. Ты хоть и непрост, но никто не хватится. Второй сказал, что давно людей не было. И еще, что двое - это хорошо, много вкусного мяса. Но займется нами утром.
Рыжий говорил спокойно, так, будто его это не касалось. У меня же, с каждым произнесенным словом все больше округлялись глаза.
Угораздило же вытащить из ямы мерзкого ублюдка! Да лучше бы он там сгнил, недоносок проклятый. 
Людоеды! Целое семейство! Да спрятались как ловко! Мало того, что людоеды, так дед еще и Видящий! Небось, с первого взгляда, паскуда, заподозрил во мне колдуна! Такие люди чувствуют тех, в ком есть дар магии.
Вот почему сон-трава ему подчинилась!
Нежные, белые цветы сон-травы, растущие на каждой маленькой-тенистой полянке, подчиняются только тем, в ком есть хоть капля магии. Собранные в нужную ночь, высушенные и растертые в порошок без вкуса и запаха они способны свалить крепким сном и лошадь. А если не расчитать - сон может оказаться вечным. Так что человеку этого порошка хватит щепотки.
Чего стоит подсыпать его в еду? Например, вместе с солью. А сами хозяева не ели соли.
Теперь стало понятно, чем опоили и для чего.
Несколько минут я молча раздумывал, а потом захохотал.
- Даже не знаю, что лучше, - простонал я сквозь смех. - Ты бы меня съел, или нас обоих схарчит это милое семейство!
Рыжий заворочался у моих ног, но я не обратил на это внимания. Снова блевать он вроде не собирался, а остальное - ерунда.
- Ну что, - снова рассмеялся я. - Ты как предпочитаешь, к остроухим в Белопущу или к людоеду в брюхо?
Парень тем временем с трудом сел и, немного подождав, пролез в кольцо скованных за спиной рук. Проделывая этот трюк, рыжий едва слышно ругался на своем языке.
- Чего тебе не лежится-то? - хохотнул я. - Я бы сейчас полежал!
- Зарежут, как свинью, отлежишься в кладовой или в леднике, - буркнул вывертыш, отдуваясь и морщась: - Ключ от кандалов где?
- На шее был. Нету уже, - мотнул я головой: - Тебе-то что?
Парень на четвереньках неловко подполз ближе и, рванув на мне ворот рубахи, разочарованно фыркнул. 
- Нету. - согласился он и проворчал: - Хорошие кандалы.
На всякий случай, рыжий проверил пояс, но его с меня тоже сняли вместе с кинжалом. Внимательно осмотрев мои оковы, парень поморщился.
- Колдовать ты не можешь? - я в ответ лишь головой качнул.
Железо не рассыплется в пыль от одного моего слова, замок не откроется по одной только мысли, да и вывихнутые запястья сами не вправятся и не исцелятся в считанные минуты. А тут руки нужны. Не распухли бы так пальцы - я бы попробовал.
Вывертыш добрался до воды, склонился по-звериному и сделал несколько жадных глотков. Подавив очередной смешок, я сглотнул вязкую слюну: 
- Я тоже пить хочу.
Рыжий криво ухмыльнулся и, ни слова не говоря, придерживаясь за стену, дошел до меня. Напившись, я мотнул головой и глубоко задышал, пытаясь унять глупый смех. Оборотень тем временем принялся распутывать узлы на веревке, стягивающей мне ноги.
- Как мило с твоей стороны! - насмешливо восхитился я: - Только это не поможет. Я ногами не умею колдовать.
Рыжий быстро-быстро распутывал последний узел.
- Если только удавиться.
- Не дождешься. - буркнул оборотень: - Я просто так не сдаюсь. Никогда.
	- Да уж! - хохотнул я, припомнив все его попытки бегства: - Ты упертый, как самый твердолобый баран. Я заметил.
	Внезапно побледнев пуще прежнего, парень согнулся пополам. Рыжий едва успел отвернуться, и его снова вывернуло.
- Чем меня эта старая сука приласкала? - просипел оборотень, утерев рот рукавом рубахи.
	- Кочергой, - охотно пояснил я, совладав, наконец, с дурацким весельем. - Чугунной.
 	Оборотень неожиданно легко поднялся на ноги, только чуть покачнулся и головой мотнул. Посверкивая глазами, он прошелся по погребу, постоял под духовыми окошками, прислушиваясь к чему-то. Несколько раз толкнул окованную железом крышку люка, но она не поддалась. Только что-то металлически бухнуло - видимо, заперто снаружи на тяжелый замок.
Вот ведь, счастливая тварь! Ему череп кочергой проломили и хоть бы что!
Рыжий в последний раз обошел погреб и, откинув в угол охапку грязной соломы, равномерно раскидал оставшееся, улегся на спину, подложил под голову скованные руки.
- Откуда ты родом? У тебя осталась родня где-нибудь? - спросил я и удивился тому, как болезненно скривился парень.
По его лицу волной пробежали горечь и боль. Не думал, что оборотень способен на жалость или какие-то человеческие чувства.
- Нет, - коротко ответил он. - Никого не осталось.
- Совсем? – удивился я. - Ни дальних родичей? Ни друзей? Это ты всех?
Оборотень качнул головой и как-то хрипло вздохнул, закрыл золотые глаза. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он тихо заговорил:
- К нам пришли ночью. Три года назад. Наемники вытаскивали людей из постелей. Стариков, детей - убивали сразу, тех, кто сопротивлялся тоже. Некоторых тащили к закрытым телегам. Потом они... - оборотень запнулся. - Развлекались...
Замерев и забыв обо всем, я превратился в слух. Рыжий помолчал, передернул плечами и, словно нехотя, продолжил:
- Моему младшему б-брату едва минуло двенадцать зим. Его череп развалили б-боевым топор-ром, когда он попытался защититься с ножом в руке. Я его с трудом узнал… А старуху одну... 
Казалось, что говорить оборотню тяжело. Да так оно, наверное, и было.
-  Я слышал, как кричала мать, когда с полдюжины ублюдков, одуревших от крови, разложили её прямо на земле. А потом она уже не кричала. Маленькую сестренку посадили на оструганную палку и смеялись, споря, где выйдет заостренный конец и сколько она протянет. Наверное, она умерла уже от огня, когда все запалили. Отца… Его смогли прикончить только несколько стрел. Мне сначала везло, как заговорённому. Я почти смог пробиться к своим. Но удача кончилась. Кистенем. Со спины. Хребет сломали. Потом они запалили дома и добивали раненых. Мой черед пришел одним из последних... Потом, когда я...
Оборотень запнулся, и я удивленно на него покосился, но торопить не стал, терпеливо дожидаясь окончания нежданного рассказа. Еще с минуту помолчав, рыжий, все же, продолжил:
- Потом я... Уже таким был, только сам еще не понимал. 
Зато я понимал. Точнее, подозревал.
Истинный. Настоящий оборотень с рождения. Рано или поздно он все равно стал бы таким. 
Обычно, вторая, звериная ипостась, проявляется у подростков. Тут всё густо замешано на чувствах, на сильных эмоциях, на теле. Первая любовь, большая радость или горе, серьезная ссора, настоящий страх и ужас, рана, увечье, или даже смерть. То, что выбьет из колеи. И вот человек стал уже не таким, как прежде. Сначала истинный еще сопротивляется, сдерживает себя, а потом зверь берет верх, превращая человека в коварное, расчетливое, злобное, кровожадное чудовище. В разумное чудовище.
- Что было дальше? - осторожно поторопил я.
- Погребальный костер складывал. Один для всех, кого смог найти. Потом... Не важно. Я ведь уже не человек? В-верно?.. Но знаешь, я до сих пор чувствую себя виноватым, что брат, сестра, мать, отец и остальные м... мертвы.
Последнее слово далось ему с трудом, словно камень проглотил.
Три года - много, очень много для оборотня. Столько может прожить только истинный, разумный оборотень, который додумается затаиться, не рвать всех подряд, уйти подальше, спрятаться, сдержать инстинкты.
Обычный оборотень, зараженный укусом, после первого же оборота себе уже не принадлежит. А снова став человеком, ничего не вспомнит. И так раз за разом, пока не нарвется на серебро. Или на продажу.
- Дальше что?
Рыжий не ответил, притворился спящим. Я притворился, что поверил и допытываться больше не стал.
Я думал о судьбе, которая сыграла со мной злую шутку, и пытался прикинуть, как выбраться из этого подвала с вывихнутыми кистями. Лучше уж с такими - их вправить можно, чем вовсе без них - с этого старого пня сталось бы отчекрыжить мне руки по самые плечи тупым топором.
Несмотря на прожитые годы, умирать мне совсем не хотелось. Тем более быть съеденным. И если честно, то я очень рассчитывал на оборотня. У меня не было уверенности, что вместе с собой он спасет и меня. Но ведь сделать я ничего не мог ни колдовством, ни собственными силами. Надеяться мне больше было не на что и не на кого.
- Скоро за нами п-придут, - тихо начал оборотень, помолчал и продолжил: - Они думают, что я умираю. Или уже мертв. 
Я попытался пожать плечами.
Конечно, человеческий череп не способен выдержать встречи с тяжелой кочергой. После таких встреч если и живут, то очень недолго и совсем не счастливо. Так зачем же мясу портиться?
- Не будут меня бояться. Когда откроют, я буду убивать. Так, как умею.
Я не ответил. Я это и так знал.
Такая штука, за свою жизнь чаще всего приходится платить чужой. Если хочешь сохранить свою шкуру, готовься бить первым, учись не жалеть, привыкай к крови и жестокости.
- Почему ты не убил меня тогда?
Я озадачено хмыкнул и попытался отшутиться:
- Бездна побери, парень, клянусь небом, мне постоянно хочется тебя убить! Какой день ты имеешь в виду?
- Когда я тебя укусил. Почему не убил? Ты же хотел. Я видел.
- Жалко стало, - сокрушённо вздохнул я и тут же добавил: - Три сотни золотых не на каждой дороге валяются.
	Оборотень недоверчиво хмыкнул.
- А раньше почему не убил?
- Не поверишь! - ухмыльнулся я. - Всё время о деньгах думаю.
Вывертыш немного повозился в соломе и затих.
Мне же, наоборот, хотелось двигаться, или сменить позу. Хотя бы опустить отчаянно затекшие руки, в которых пульсировала тупая боль. Ну или хоть поговорить.
- Откровенность за откровенность, парень, - оборотень издал вопросительный звук: - Ты часто охотишься?
- Бездна побери, колдун, клянусь небом, что бы я был за оборотень, если бы себя в чем то ограничивал?
Ответил этот поганец в тон мне. Я хохотнул.
Впрочем, иного ожидать и не приходилось. Это оборотень. Нежить. Это злобное порождение Бездны в человеческой маске. Это хищник, чьей основной добычей является человек.
Когда лунный свет поблек, и чернота в духовых окошках сменилась серым, бухнула дверь дома. Кто-то прошел, неся фонарь. Желтый, неверный свет выхватывал из слепых сумерек кожаные мягкие сапоги и край мешка. Судя по всему, сын Вине решил заняться нами. Зазвенели ключи, проскрежетал замок, ухнул откинутый в сторону люк, и в дыру опустилась волосатая рука с масляным фонарем. За стеклянными стенками на фитиле плясал яркий огонек.
Я бросил взгляд на оборотня.
Тот лежал в соломе неподвижно, неестественно подвернув босую ногу. Лицо его казалось восковым, застывшим и неживым. Дышать он, похоже, тоже перестал.
Тем временем, прогромыхала опускаемая в люк лестница, и на первой перекладине появились сначала один, а затем и второй кожаный сапог.
В горле вмиг пересохло, я облизал губы и попытался пошевелить вывихнутыми запястьями. Хоть руки и онемели вконец, но боль продрала от кончиков пальцев до самых плеч.
Спустившийся вниз человек, повернувшись ко мне лицом, выпрямился во весь рост.
Здоровяк. В личной гвардии Её Величества такого бы с руками оторвали. А вот черты лица были грубоватыми, словно высечены из камня не слишком умелым скульптором. Лоб слишком низкий, глаза какие-то блеклые, горбатый нос поперек пересекал кривоватый старый рубец, щёки и подбородок заросли грубой бородой.
Детина лишь коротко глянул и, быстро потеряв ко мне интерес, шагнул к неподвижно распластавшемуся на полу оборотню. Склонился над ним и, ухватив волосатой лапищей за подбородок, покрутил рыжеволосую голову из стороны в сторону затем приложил пальцы к жилке на шее. Удовлетворившись осмотром, здоровяк взялся за кандальную цепь и поволок парня к выходу.
Этак людоед его во двор вытащит. А там у оборотня резко убавится шансов справиться с этой тушей, не привлекая лишнего внимания остальной семейки.
-Я смотрю, ты, холоп, не боишься?
Детина остановился и резко развернулся ко мне. Голова оборотня безвольно мотнулась в воздухе и тихо стукнула по каменному полу, когда здоровяк выпустил из руки цепь. Сын Вине сделал два шага вперед, и под воротом его рубахи я успел заметить свою серебряную цепочку с ключом от кандалов.
- Отец понял, что ты колдун. - ухмыльнулся он мне. - Но твоя сила тебе не поможет.
Все произошло в один миг.
Оборотень легко вскочил на ноги, даже цепь не звякнула, загорелись в темноте глаза, блеснули в оскаленной пасти чудовищные клыки. Я успел подумать, что долговязый тощий оборотень попробует перегрызть горло этой горе мышц, но оборотень меня удивил. Не успел людоед и пикнуть, как веревка, раньше опутывавшая мои ноги, захлестнула бычью шею детины и оборотень, передавив ему горло, мощным рывком опрокинул на пол вместе с собой.
Несмотря на свой рост и телосложение, рядом с таким громилой рыжий казался сущим подростком, которого эта туша просто сомнет своим весом. Но оборотень намертво сдавил людоеда ногами и все туже и туже стягивал концы веревки. Здоровяк, хрипя, перекатился по полу вместе с вцепившимся в него вывертышем, опрокинул плошку с водой, задергался сначала сильно, а потом все слабее и слабее.
Я с чувством удовлетворения смотрел в побагровевшее, перекошенное лицо. Смотрел, как по-рыбьи открывается и закрывается рот, силясь ухватить хоть глоток воздуха, смотрел на скрюченные пальцы, бессильно царапающие ткань одежды, смотрел, как глубоко в плоть впилась жесткая пенька. И жалел, что эту самую веревку на его шее стягиваю не я.
Наконец детина в последний раз конвульсивно дернулся и обмяк. Вывертыш ослабил хватку и, наверное, для надежности, со смачным хрустом свернул бычью шею.
- Для хищника он оказался туповат, - пробормотал себе под нос парень, одним толчком перекатывая мертвеца к стене.
- У него на шее... - я еще и договорить не успел, а оборотень уже, обжигаясь, сорвал с трупа цепочку. - ...Ключ.
Поминутно дуя на обожжённые пальцы, вывертыш сдёрнул с цепочки ключ и принялся быстро орудовать в миниатюрных скважинах. Избавившись от кандалов, парень сноровисто обыскал карманы покойника, но кроме длинного ножа на поясе тот при себе ничего не носил. Впрочем, нож себе оборотень присвоил. Змеёй скользнув по лестнице, через пару минут он вернулся, показал тускло блеснувший ключ и быстро отомкнул колодки.
Опустить руки оказалось мучительно больно. Я стиснул зубы.
- Могу попробовать вывихи тебе вправить, - предложил оборотень.
Во дворе уже стояли жиденькие сумерки, уже вот-вот Луфа выйдет кормить скотину с птицей. Первые петухи уже давно пропели. Следовало бы поторопиться, но и вывихнутые кисти - не гулий хрен.
Я кивнул.
- Только не переполоши всех. - предупредил вывертыш.
Рыжий внимательно осмотрел мои руки, прорычал пару ругательств, пытаясь правильно ухватиться за пальцы и дернул... Огромная боль и чернота навалились на меня почти одновременно.
Надеюсь, я не взвыл в голос.

***
Очнулся я в одиночестве.
Судя по тому, что светлее в подвале не стало, без сознания я был несколько минут.
Интересно, вывертыш еще не успел отправить в Бездну людоедов? Или его самого прибили. Или оборотень, плюнув и на меня, и на людоедов, рванул прочь сразу, как только выбрался из погреба.
Мне, почему-то, самым вероятным, казался третий вариант. Правда, он не сулил мне ничего хорошего.
Посмотрев на свои руки, я попытался пошевелить пальцами. Похожие на толстые, лиловые колбаски, они дрогнули, руки обожгло болью. Стиснув зубы, я принялся раз за разом читать короткий заговор, стараясь пропустить через себя хоть толику силы, чтобы хоть чуть-чуть ускорить восстановление, притупить боль.
- ...Сложится вновь, - в очередной раз прошептал я окончание заговора.
Знахарскими заговорами я почти не пользовался никогда, хотя знал несколько самых простых. Толку от них мало, но на безрыбье и рак - рыба.
Краем глаза я заметил бледное пятно в черной дыре люка. Оборотень, спрыгнул в подвал.
- Пошли, - Вывертыш был зол, всклокочен, в обляпанной кровью рубахе.
- Не думал, что ты вернешься, - прохрипел я. Парень в ответ лишь криво усмехнулся. - Чья кровь?
Рыжий промолчал, как не услышал, но, подперев плечом, помог встать и выбраться из погреба. Без опасений показал на дом.
Не без любопытства я миновал темные сени. Дверь тихо скрипнула и открылась, когда оборотень бесцеремонно толкнул её ногой. Я заглянул.
В горнице царил бардак. Перевернутый стол и лавка, осколки утвари, у печи разбитый горшок с лужей щей, сорванная с окна, испачканная кровью занавеска, рядом обычный, не серебряный, окровавленный болт.
Посреди горницы я увидел первого покойника. Вине лежал на животе, под лопаткой торчала рукоять ножа. Перед смертью пытался отползти, да так и помер.
Затем я заметил и второй труп. Точнее, по колено торчащие из-за печи ноги, обутые в лапти на толстый вязаный чулок.
Я подошел ближе.
Луфа лежала на полу, за печью. Широко распахнутые, мёртвые глаза смотрели куда-то в потолок, руки судорожно сжимали разорванное горло. Кровь забрызгала все вокруг, растеклась темной лужей на полу, заливала весь подбородок, рубаху на груди и передник. Рядом валялся мой арбалет. 
Скривившись, я присел на сундук.
- Всю избу уделал! - покачал я головой. - И как нам тут на ночь оставаться?
- Куда их девать? - кивнул оборотень на трупы.
Разрешать оборотню питаться человечиной я не собирался, но есть же и другие претенденты!..
- За забор вынеси. Дед говорил про волков, - рыжий кивнул. - Что там у тебя, на боку-то? Поди-ка сюда.
Вывертыш только отмахнулся и ухватил за ноги мертвеца:
- Задело. Сам протолкнул.
За час рыжий перетаскал за околицу все три трупа, смел осколки утвари, поднял перевернутые лавки и стол, найдя в сенях ведро, мокрой занавеской оттер от крови и щей пол и печной бок. На беленой стенке, конечно, остались бурые разводы, но оборотень бросил тряпку в бадейку и вышел в сени. Я же все это время был занят лишь тем, что беспрерывно заговаривал руки, баюкая их на коленях. И даже не заметил, как вывертыш появился в горнице. Только на голос открыл глаза.
- Скотину я могу?.. - оборотень очень красноречиво чиркнул ребром ладони по горлу и плотоядно облизнулся.
Корова, пара коз да десяток кур? Все равно смотреть за ними больше некому. За собой тащить?
Я живо представил, как за моей кобылой на веревке тащатся оборотень, корова и пара упирающихся коз. Затем моё воображение добавило в эту картину телегу с курами, квохчущими в клетках.
Ну уж нет!
Я уже точно решил на три-четыре дня задержаться в этом не слишком гостеприимном доме. Ну, пару кур я зажарю и уложу в седельные сумки, еще было бы неплохо распотрошить хозяйскую кладовую и разжиться там крупой, сухарями, сыром и прочими продуктами.
- Пяток кур оставь. - наконец решил я. - С остальной живностью разберись за несколько дней.
Оборотень едва заметно кивнул и улыбнулся.
- Кстати, кобылу мою, если еще на колбасу не пустили, не трогай.